А Клавдия отвечала, на этот раз ясно, тоненьким голосом, уже рассерженная:
— Чего их жалеть, когда они сами себя не жалеют? «Уходи, — говорит, — немедленно!» А нет того, чтобы в права свои взойти! Какие княгини не стеснялись руку к мужниной щеке приложить! Соперницы-то трепетали, в дом-то не лезли. А теперь все с гордостью: фырк да фырк!
— Самостоятельная женщина, уважительная, — опять, сожалея, сказал Ковба.
— Она бы лучше о своём положении подумала, — сказала Клавдия. — Один ребёнок только-только от рук отошёл, а тут другой родится. Кому она будет нужна с двумя-то!..
«Это у мамы родится», — догадалась Марина и потянула одеяло к подбородку.
— Вот как бросит он их, Андрей-то Никитич (совсем ведь оплела его врачиха)... уйдёт он к ней, а тут ребёнок спросит: кто, мол, отец-то мой? Грех да и только! И старшенькая-то всё висла на нём, на отце-то. Вконец ведь избалованная... везде со своим носом лезет!
«Это я со своим носом».
Марина сразу устала сидеть, сделала ямку в подушке, легла, повозилась и притихла, свернувшись в комочек. Муфта с подарками лежала в изголовье, одеяло сбилось на одну сторону, пижама завернулась, и на открывшейся спине так зябко, жалко встопорщились вдруг светлые щетинки... Зато голова была укрыта тепло, и Маринка не слыхала, как дед Ковба сказал укоризненно:
— Пустое, Клавдия Кузьмовна, зря ты всё это говоришь.