От широкой спины голландки тянуло теплом, и так хорошо, что рядом сидел надёжный друг. Может быть, именно в нём счастье Валентины? Может быть, это ему, вот такому сильному и покорному, надо было сказать сердечное слово? Она устала от своего постоянного одиночества. И как тяжело, что она всё отдала другому, который так жестоко поступил с нею.
Недавно он протянул ей руку, как всегда, вверх ладонью.
Но он сделал это не сразу, и какое странное выражение было на его лице! Так глядят на нищего, не имея за душой ничего, чтобы подать ему... Ну да! Что же он дал бы ей, если всё свое богатство отдал уже другой?
Валентина потянулась за бутылкой, но вдруг увидела, что Тайон подобрался к кастрюльке с молоком, которую она поставила под окном на полу. Он столкнул крышку и лакал лениво, громко.
— Ты с ума сошёл! — вскричала Валентина. — Вот ещё новости! — Она оттащила собаку в сторону, ударила ее подвернувшейся под руку мягкой туфлей. Тайон заворчал. — Ах ты, негодяй! Ещё и злится!
Валентина ударила его сильнее; тогда он, извиняясь, лёг, подполз к её ногам и замер, заискивающе помахивая хвостом. Она посмотрела на его виноватую морду, и туфля выпала из её рук.
Ветлугин улыбался, глядя на эту сцену, а Валентина стояла, вся красная, кусала губы; такое вот виноватое выражение было прошлый раз у Андрея!
«Как собака!.. Как побитая собака!»
Гневные слёзы выступили на глазах Валентины.
«Значит, ничего у него и не было. Никакой любви. И... как это он сказал в лесу: «Если бы было жаль, то и охоты бы не было». Значит, ему не жаль меня... одна охота!»