– И когда только будет этот проклятый Селенгинск! – бормотал усталый Попрядухин, обливаясь потом.
Вампилун смеялся. Его коричневое скуластое, узкоглазое монгольское лицо тоже потно, но он, по-видимому, чувствовал себя превосходно.
Не удивительно! Этот потомок Чингисхана, с значком Кима на груди, вырос под степным солнцем, в раскаленных песках пустыни Даурии, и зной для него – родная стихия.
Созерцатель скал совсем застыл, каменное лицо его стало сероватым. Аполлошка раскис и мотался в седле, словно сонный. Он загорел от монгольского солнца, как бурят.
После полудня, когда стало окончательно невмоготу, Вампилун ткнул нагайкой в даль и сказал:
– Селенгинск.
Путешественники ударили по лошадям. Сначала никто, кроме бурята, не замечал города, потом неотчетливо показалась горсточка серых домишек, затерявшихся в песчаной безбрежной пустыне.
– Неужели это город?! – воскликнул Созерцатель скал. – В нем нет, вероятно, и тысячи жителей.
– Во всю жизнь другого такого не видел, – с презрением подтвердил Попрядухин. – Я был в нем лет двадцать назад. С тоски повесишься. Кругом пустыня. Дома песком занесло до половины, стоят с заколоченными ставнями. Во всем городе десятка деревьев не наберется. Около реки огороды. Только и есть зелени – табак разводят. Людей нет.
– Но ведь была, вероятно, городская дума?