– Да прибавь на градус! Слышишь, черт! Боишься, что ноги отвалятся? Гаснет, ей-богу, гаснет!
Попрядухин из себя выходил, а бурят невозмутимо медленно, точно на прогулке, двигался к лесу.
– Да болен, что ли, ты, оглашенный? Или оглох, черт возьми! – заорал вдруг по-бурятски Попрядухин, вскакивая и выпуская целый залп отменных бурятских «выражений».
Бурят тихо обернулся, невозмутимым тоном что-то пробормотал и продолжал свое медленное шествие.
– Тьфу! Слышите? – хлестнул себя по бедрам Попрядухин. – Опять обет! По нему он не должен ускорять шаг и делать торопливых движений. А нет у тебя обета отравлять жизнь всем ближним и делать все им назло? Говори, сколько у тебя еще обетов в запасе? – яростно набросился он на возвращавшегося с ветвями бурята.
– Один, – спокойно сказал тот, кладя хворост.
– Слава богу, что не десять! Какой?
– Никогда не торопиться с ответом. Вообще ни в чем не спешить.
– Один стоит десяти, – плюнул Попрядухин. – Подобрали сокровище. На Байкале не нашли лучше, – бормотал он, сыпля проклятия по-русски и по-бурятски. – Проводник с тремя обетами! Тьфу! Глупость! Черт его возьми!
– На языке раздраженного человека это называется глупость, а на языке созерцателя дел и дум – это мудрость, – наставительно ответил бурят.