Я помазал ветчиной хлеб и дал Фебу. Старик погладил его.
— Спутал я тебя, собака… А хорошая у тебя, барин, собака, чуткая.
Выпив и закусив, старик разговорился:
— Эх, и жисть здесь… Давно живу здесь и женат был допреж. И дочь была, и сейчас жива… Жила жена, значит, здесь со мной, и однова зашел человек, вот, как и ты, только гармонист… Ходит, значит, по деревням прохожий человек. Играет по свадьбам. Ну и играет, ну прямо душу отдашь, и гармонь у него в сорок ладов. Из себя тоже казист, хорош, и казакин суконный, и шарф красный шелковый на шее. Сам черный и кудрявый. Грамотный… Играет так ловко, жена слушает и плачет… Он и жил у меня тут, и жену у меня увел… Записку оставил. Я взял записку и пошел на Вепрево к попу. Тот мне читает. Написано: «Прости меня, добрый человек, Христа ради. Я так влюбился в твою жену, и она тоже, что оставила дом твой, и оба мы убежали. Жить не могу без нее…» Влюбимши, значит… Ну, подумал я, поплакал маленько. И верно, думаю, пускай, значит, надо так… Что я, жисть моя бедная — сторож, а он из сердца слезы зовет, горячие слезы. Пущай жисть их будет… Живу в лесу, ничего не знаю, чисто зверь. А он, гармонист, душу человечью тешит. Пущай… И дочь тоже ушла, к попу в няньки поступила. Один я стал. Одному мне стало лучше.
— А что же ты, — спросил я, — эдак чудно голову хворостом закрываешь? Что такое это?
— Это… Это вот и есть тут самое мое мошенство… Приходили ко мне много. Ну, знаешь, жалеют, расспрашивают — где жена, да как жена, да что жена. И заметил я, что люди будто рады, что такая беда со мной. На слове жалость, а у самих пересуды и злорадство. Тогда стал я людёв бояться, ну, и взял я голову-то свою метлой и сделал. Право слово — метлой… Да по лесу, а то вечером по дороге — иду. Как кого повстречаешь, как кто увидит меня — метлу то есть — просто беда… Бежит… А потом слух прошел, что в лесу-де Блуднова человек, без головы ходит; не человек, а одна метла. Может — леший. Никто в лес-то ко мне нипочем и не идет. Вот я как…
Старик весело рассмеялся.
— А и сам тоже, бывает, побегу кое за кем попугать, — прибавил он, подмигнув мне. — Ну, по всей округе слух и пошел: Метла да Метла… И говорить стали, что ежели той Метле, то есть мне, значит, хлеба или чего бросить, то Метла и не трогает. Бабы, смотри, и бросают… Вот тут и есть мое мошенство…
Старик приятно и лукаво посмеялся, потом умолк.
— Барин, — внимательно посмотрев мне в глаза, сказал он тихо, после молчания. — Чем жить, скажи?.. Я животина, тоже человек. Есть надо… Блуднов что ж даст? Видит долю мою бедную, да купец крепкий… А гармонисту тому дают — слыхал от попа: хорошо живут… Дочь замуж вышла — тоже хорошо. Трое уже детев… А я, Метла, верно, сторож лесу… Ну, встречные и хлебца бросают, спасибо… Кто что… Вот ты малинку купил, а там лисицы шкурку продам за рупь. Ну, и живешь… Люблю я лес, и чего он сказать может, так того и пересказать нельзя: лес-то. Так и душу до дна нельзя увидать… Не велено.