На широкой лужайке около больших вязов мы лежим и молчим. Отдыхает душа под весенним солнцем. Высоко в синеве неба далеко летят журавли.
Коля Курин, лежа на спине и закрывши лицо шляпой, запел:
Я не сержусь, пусть больно ноет грудь,
Пусть изменила ты, я право не сержусь…[416]«Я не сержусь…» — романс Р. Шумана на слова Г. Гейне (1840).
— Слышите, не угодно ли, поет, и какую ерунду поет! — сказал Клинов.
Коля сел, надел шляпу, посмотрел вопросительно на Клинова и переспросил:
— То есть как ерунду, изволь, почему?
— Конечно, чушь… Это какой же человек, которому она изменила, а он хоть бы что? И уверяет, прохвост, что, право, говорит, не сержусь на вас нисколько. Валяй… Это черт же знает что такое. А ты поешь.
— Верно, — подтверждает приятель Вася.
— Да вы что, с ума сошли, — возмутился Коля. — Да вы знаете ли, кто это написал, чья музыка?
— Да не все ли равно. Неверно это. Нет такого человека, если он не прохвост последний, чтобы не рассердился. И потом, что это ты все поешь… Весна кругом, красота, жизнь, а ты что?.. Тут место историческое. Поклонная гора. Поклонная, понял? Здесь вот Наполеон смотрел на Москву и говорил: «На стенах этого азиатского города я напишу свободу и справедливость»[417]Наполеон… говорил: «На стенах этого азиатского города я напишу свободу и справедливость» — неточная цитата из романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (1863–1869): «На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия…» (т. III, гл. XIX).. Вот что. Тут не шутки шутить, не бабьи измены… Наполеон бы тебе показал.