— Я ведь только прошу, — говорил Чайковский. — Чтоб видно было, что дом там, березка, ну как у нас всегда в деревне. А подальше так — липы. Поместье. А то деревья неизвестно какие написаны, не похоже на сад, на Россию. Зачем-то там всегда сзади горы большие. А у меня — просто Россия, не нужно мне гор.
— Ну уж это, простите, — возражает строго Померщиков. — Музыка — музыкой, а ландшафт — ландшафтом. Что же это будет: береза, липа. Крапиву еще захотите. Этого никак нельзя. Петербург здесь — столица, а не просто как-нибудь так, город. Какой же тут интерес смотреть деревню? Сад у меня на даче посмотрите, а не в театре. И так удивляться будут — варенье варят и поют. А чем бы хуже, если бы венки из цветов плели?..
Чайковский и я смотрели в тарелки.
И. А. Всеволожский был доволен исполнением мною декораций и сказал мне наедине:
— Вот что, сделайте эскизы к «Фаусту», только ничего не говорите нашим — они все против. Я пришлю за ними Кондратьева. Я вам могу предложить хороший оклад и аршинные[474]аршинные — значение установить не удалось.. Вот я начал рисунки, посмотрите…
И он показал мне свои маленькие рисунки костюмов.
— Ну что? — спросил он.
Что я мог сказать, такие добрые глаза смотрели на меня сквозь очки.
— Краски бы поярче, — сказал я.
— Краски? — повторил Всеволожский с грустным лицом. — У меня краски акварельные, но, может быть, прибавить гуашь?