Глядит туда-сюда,
Связалась с комиссаром,
Детей мне родила...
Э-эх...
Шаляпин угощал меня дорогим вином. Он был нервен, легко раздражался.
-- Понимаешь ли, русские говорят, будто я тоже участвовал в революции. Какая же это революция? Я же певец. Мне все равно, кто меня слушает. Плати. В Америке мне платят, здесь тоже. В чем дело? И пусть знают, что им не придется проливать надо мною лицемерных слез... Они любят рассказывать, что такой-то художник, или такой-то великий артист, или писатель умер с голоду под забором. Я не доставлю им этого удовольствия. Я умру миллионером. Я уже миллионер. Они меня не вставят в иконостас своим святым. Нет. Погодят. И петь в пользу разных там обществ я не буду. Революция! Какая же это революция? Это бунт рабов. А Горький -- дурак. И ты дурак! Какие на тебе штаны? Не можешь сделаться богатым -- пропадай. Серов пропал. Врубель -- пропал. А я -- погоди!.. Я попою еще лет десять... В Скандинавии озеро куплю и рыбу буду ловить. А вы вот половите ли?.. Посмотрю... Христиане! Непротивленцы! Надо быть сопротивленцем.
-- Федя,-- сказал я,-- что это ты так осмелел? А то ты ведь не очень...
-- Что ты мне говоришь! Я Дзержинскому говорил: "Вы не смеете меня не отпустить!"
Федор Иванович разошелся.
Настроение было тяжелое. Я никогда не видал Шаляпина и в России в столь мрачном настроении.