-- Нет, Федя, Герасим умер, еще когда я был в Охотине.
-- Посчитать, значит, нас мало осталось в живых. Какая это странная штука -- смерть. Неприятная штука. И тайная. Вот и я все пел. Слава была. Что такое слава? Меня, в сущности, никто не понимает. Дирижеры -- первые. В опере есть музыка и голос певца, но еще есть фраза и ее смысл. Для меня фраза -- главное. Я ее окрыляю музыкой. Я придаю значение словам, которые пою, а другим все равно. Поют точно на неизвестном языке. Показывают, видите ли, голос. Дирижер доволен. Ему все равно тоже, какие слова. В чем же дело? Получается скука. А они не хотят понять. Надоело... Вот Рахманинов -- это дирижер. Он это понимает. Вот я выстукиваю иногда такт. Ты думаешь, что это мне приятно? Я вынужден. Иначе ничего не выходит. А говорят -- я придираюсь. Я пою и страдаю. В искусстве -- нет места скуке. А оперу часто слушают и скучают. Жуют конфеты в ложе, разговаривают. Небось, когда я пою, перестают конфеты жрать, слушают меня. Ты знаешь, кто еще понимал искусство -- Савва Мамонтов. Это был замечательный человек. Он ведь и пел хорошо. И ты помнишь -- как его? Врубель был такой.
-- А ты с милым Мишей Врубелем поссорился.
-- Он же был этакий барин, капризный. Все, что ни скажу,-- все ему не нравилось. Он мне сказал: "Вы же не певец, а передвижная выставка, вас заела тенденция. Поете "Блоху", "Как король шел на войну" -- кому-то нравиться хотите. В искусстве не надо пропаганды". Вообще, сказать тебе должен, что я его не понимал и картины его не понимал. Хотя иллюстрация к "Демону" -- замечательная. Странно, я раз сказал ему, что мне нравится его "Демон", которого он писал у Мамонтова, такой, с рыжими крыльями. А он мне ответил: "Вам нравится -- значит, плохо". Вот, не угодно ли? Савва Мамонтов его тоже не понимал... А за обедом: после рыбы я налил красного вина. Врубель сидел рядом... У Мамонтова был обед, еще Витте тогда был за столом. Он вдруг отнял у меня красное вино и налил мне белого. И сказал: "В Англии вас бы никогда не сделали лордом. Надо уметь есть и пить, а не быть коровой. С вами сидеть неприятно рядом". Ведь это что ж такое? Но он был прав, я теперь только это понял. Да, Врубель был барин...
-- Да ведь ты сам сейчас барин стал. Украшаешь себя и вина любишь дорогие.
-- Нет, я не барин. Скажу тебе правду: в России я бы бросил петь и уехал бы в Ратухино, ходил бы косить и жил бы мужиком. Ведь я до сих пор по паспорту крестьянин -- податное сословие. И все дети мои крестьяне, а я был солист Его Величества. Теляковский недоумевал: у меня не было чина, а он хотел, чтобы я получил Владимира... Когда я пел Бориса в Берлине, в ложе был Вильгельм. В антракте мне сказали: "Кайзер вас просит в ложу". Вильгельм меня встретил любезно и попросил сесть. Я сел. Он сказал: "Когда в России талант -- это мировой талант. Скажите, Шаляпин, какой вы имели высший орден в России?" -- "Бухарская звезда",-- ответил я. "Странно,-- сказал Вильгельм и, протянув руку в стоявшему сзади генералу (вероятно, это было заранее условлено), отцепил у него орден и пришпилил мне на грудь. -- Позвольте вас поздравить, теперь вы -- фон Шаляпин, вы дворянин Германии". А здесь я получил "командора"...
В уголке губ Федора Ивановича была грустная усмешка.
Последняя встреча
В Париже Шаляпин, прощаясь со мной, сказал:
-- Ну, прощай. Ты где живешь? На Балчуге? Ах, я и забыл, что мы не в Москве, как чудно! Когда я вижу тебя, я всегда живу душой в России. Я к тебе зайду. Это у Порт Сен-Клу...