Наконец-то этот ошеломляющий документ становится, не в случайных выдержках, проникавших в печать, а полностью, доступным всем интересующимся личностью и деятельностью великого бунтаря. Как ни досадно, что издание "Исповеди" Бакунина затянулось на долгий срок, однако в этом есть и хорошая сторона. Теперь, когда первое острое впечатление от неожиданного содержания "Исповеди" несколько сгладилось, когда мы примирились с казавшейся вначале совершенно невероятной мыслью, что в Бакунине наряду с человеком необузданной революционной страстности был другой человек, "кающийся грешник", способный на раболепные слова по адресу деспота, -- мы сможем с большей объективностью отнестись к содержанию написанных Бакуниным документов и уяснить себе действительный смысл его покаяния.
Был ли искренен Бакунин, когда он писал свою "Исповедь", или это было с его стороны ловким ходом, рассчитанным на то, что ему удастся, изобразив из себя грешника, чистосердечно раскаивающегося в былых преступлениях, провести тюремщиков и добиться от них облегчения своей участи? Это -- первый вопрос, возникающий перед нами, когда мы подходим к изучению "Исповеди". В. П. Полонский, снабдивший "Исповедь" вступительной статьей, вполне прав, когда он отвергает мысль о притворстве Бакунина. При чтении "Исповеди" всякие сомнения в искренности ее автора отпадают. Если бы Бакунин стремился какой бы то ни было ценой купить себе свободу, то содержание его "Исповеди" должно было бы быть совершенно не таким, каково оно есть на самом деле. Тогда мы не нашли бы в ней, прежде всего, той жестокой критики николаевского режима, которую дал Бакунин. Достаточно просмотреть стр. 86-89 "Исповеди", чтобы согласиться с Ю. М. Стекловым, говорящим, что здесь уже Бакунин не исповедовался, а допрашивал и обличал тирана ("Бакунин", т. I, М., 1920 г., стр. 308). Действительно, здесь под льстивой и верноподданнической оболочкой скрыта убийственная критика всей русской политической системы того времени. Конечно, таких строк Бакунин не написал бы, если бы он думал только об облегчении своей судьбы. Не написал бы он и многого другого, -- в частности того, что написано им о "французских увриерах"1: недаром, читая о благородстве, честности, героизме, самоотвержении и т. д. этого единственного, по мнению Бакунина, здорового и честного общественного класса на Западе, Николай ставил недоумевающие значки на полях рукописи. Когда же Бакунин обращался к Николаю с просьбою не требовать от него исповеди в чужих грехах, то его покаяние сразу утрачивало добрую половину своей цены в глазах правительства. В ней не оказывалось как раз того, что более всего интересовало Николая.
Познакомившись с "Исповедью" Бакунина, председатель Государственного Совета Чернышев2 писал Орлову3, что эта "Исповедь" напоминает ему те показания, которые четверть века назад давал следственной комиссии Пестель. В написанном Бакуниным Чернышев не нашел "ни тени серьезного возврата к принципам верноподданного -- скажу более, христианина и истинно-русского человека". И он был прав. Он лучше понял смысл "Исповеди", чем наши современники, кричащие о том, что ценою унижения и подлости Бакунин хотел купить себе свободу.
Итак Бакунин был искренен. Он писал то, что действительно думал -- говорил о том, в справедливость чего в то время он верил. Он не только изображал покаяние, но действительно каялся. Но тут пред нами возникают новые вопросы: в чем собственно раскаивался Бакунин? К чему относилось это разочарование? Когда оно проявились? Только ответив на эти вопросы, мы поймем истинный смысл "Исповеди".
В. П. Полонский отвечает на эти вопросы весьма определенно и категорически. Бакунин, говорит он, "в каменном мешке Петропавловки разочаровался в действительности бунта и под диктовку разочарования пришел к заключению, что и в самом деле все действительно -- разумно. Другими словами, в 1851 г. Бакунин возвратился к своему далекому прошлому, -- ко времени, когда он клялся именем Гегеля и, исходя из признания всей деятельности разумной, готов был оправдать все существующее, в том числе николаевский режим. Так ли это? В 1838 г., когда Бакунин писал свое знаменитое предисловие к "Гимназическим речам" Гегеля, он действительно признавал разумность всего окружающего. "В жизни все прекрасно, все благо. Всякая оппозиция существующего, всякая критика действительности -- "пустая болтовня"". "Примирение с действительностью во всех отношения и во всех сферах жизни есть великая задача нашего времени". "Будем надеяться, что новое поколение сроднится, наконец, с нашею прекрасною русскою действительностью, и что оно ощутит потребность быть "действительными русскими людьми". А что такое действительный русский человек? Это -- "человек, преданный царю и отечеству"".
Вот что писал Бакунин в 1839 г. Найдем ли мы что-нибудь подобное в его "Исповеди"? Конечно, нет. Ни западной, ни русской действительности Бакунин не приемлет и не оправдывает. "Дряхлость, слабость, безверие и разврат", -- так характеризует Бакунин западно-европейское общество. "Общественный порядок, общественное устройство сгнили на Западе и едва держатся болезненным усилием". "Посреди сего всеобщего гниения один только грубый, непросвещенный народ, называемый чернью, сохранил в себе свежесть и силу". Коммунизм -- естественный, необходимый и неотвратимый результат экономического и политического развития Западной Европы, это -- юная, себя еще не знающая -- сила, призванная или обновить, или разрушить вконец западные государства. -- Таков Запад. Какова же Россия? "Когда обойдешь мир, -- пишет Бакунин, -- везде найдешь много зла, притеснений, неправды, в России, может быть более, чем в других государствах". "На Западе против зла есть лекарство: публичность, общественное мнение, наконец, свобода, облагораживающая, возвышающая всякого человека. Это лекарство не существует в России. Западная Европа потому иногда кажется хуже, что в ней всякое зло выходит наружу, мало что остается тайным. В России уже все болезни входят вовнутрь, съедают самый внутренний состав общественного организма. В России главный двигатель страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души. Трудно и тяжело жить в России человеку, любящему правду, человеку любящему ближнего, уважающему равно во всех людях достоинство и независимость бессмертной души!.. Русская общественная жизнь есть жизнь взаимных притеснений... Хуже всех приходится простому народу, бедному русскому мужику, который, находясь на самом низу общественной лестницы, уж никого притеснять не может и должен терпеть притеснения всех". "И воровство, и неправда, и притеснения в России живут и растут, как тысячечленный полип, которого как ни руби и ни режь, он никогда не умирает". Правительство пробует бороться против этих зол при помощи кары. Но один страх недействителен. "Против такого зла необходимы другие лекарства: благородство чувств, самостоятельность мысли, гордая безбоязненность чистой совести, уважение человеческого достоинства в себе и других, а наконец, и публичное презрение ко всем бесчестным, бесчеловечным людям, общественный стыд, общественная совесть. Но эти качества, сады, цветут только там, где есть для души вольный простор, не там, где преобладают рабство и страх; сих добродетелей в России боятся не потому, чтобы их не любили, но опасаясь, чтобы с ними не завелись и вольные мысли"... Здесь сам Бакунин ставит многоточие и продолжает: "Я не смею входить в подробности, государь. Смешно и дерзко было бы, если бы я стал говорить вам о том, что вы сами в миллион раз лучше знаете, чем я". Однако, несмотря на эту оговорку, он через несколько строк возвращается к продолжению своей мысли. Он говорит вновь о "несчастном положении, в котором обретается ныне так называемый черный народ, русский добрый и всеми угнетенный мужик".
Так писал Бакунин в "Исповеди". Достаточно прочесть эти строки, чтобы убедиться, насколько неправ В. П. Полонский, когда говорит о возвращении Бакунина к оправданию действительности. Как мы видим, Бакунин не пожалел мрачных красок для изображения того, что в 1838 г. казалось ему "нашей прекрасной действительностью". О рецидиве гегельянства говорить не приходится. Ю. М. Стеклов гораздо правильнее, чем В. П. Полонский, понял смысл "Исповеди", когда писал, что ее автор продолжал по-прежнему ненавидеть порабощение и эксплуатацию человека человеком и сочувствовать трудящимся массам (назв. соч., стр. 349). Однако это вполне справедливое утверждение не помешало Стек лову в дальнейшем, в свою очередь, совершенно запутаться и кончить признанием, что вопрос об искренности Бакунина, автора "Исповеди", остается неразрешенным.
Итак, объяснение данное В. П. Полонским, приходится отбросить и поискать другого. Когда и в чем разочаровался Бакунин? Попытаемся наметить основные вехи того пути, по которому шло духовное развитие Бакунина.
Прежде всего Бакунин разочаровался в политическом строе и в государственных формах современной ему Западной Европы. Эти разочарования, по его собственным словам, начались еще до революции 1848 г., под влиянием высылки его из Швейцарии, за то лишь, что он был знаком с Вейтлингом.
Эти разочарования распространились позднее и на революционное движение 1848 г., поскольку Бакунин убедился, что это движение грозит ограничиться переворотом чисто политическим и не затронуть основ социального порядка. Следя за деятельностью французского учредительного собрания и немецких парламентов, Бакунин убедился, что их деятели ставят точку как раз там, где, по мнению его самого, должна была начаться действительная революция. С этой точки зрения чрезвычайно важно письмо Бакунина Гервегу (середина 1848 г.). "Эпоха парламентской жизни, ассамблей, учредительных и национальных собраний и т. п. уже прошла, -- пишет Бакунин. -- Я не верю в конституции и законы... Нам нужно нечто иное: порыв и жизнь и новый беззаконный и потому свободный мир".