Революция 1848 г. пошла не тем путем, какого ждал и желал Бакунин. Охваченный разочарованием, Бакунин бросает Запад и устремляется на Восток. Это было не только территориальное перемещение, это было одновременно глубоким идейным сдвигом. Бакунин начинает мечтать о революции порабощенных немцами и турками славян, об основании общеславянский федерации, о войне освобожденных славян против русского деспотизма. Какими же путями должна была идти славянская революция? Нужно ли повторять опыт Запада или найти новые формы освобождения трудящихся? В ответ на этот вопрос Бакунин выдвигает идею революционной диктатуры. Таков именно его план революции, подавший Ю. М. Стеклову повод объявить Бакунина основоположником Советской Власти. В мечтах Бакунина рисовалось заседающее в Праге революционное правительство с неограниченной диктаторской властью. В числе других мер это правительство уничтожает "все клубы, журналы, все проявления болтливой анархии". Одним словом, все покорно одной диктаторской власти.
В таких же приблизительно формах мыслилась Бакунину и революция в России. Он желал для России республики, но не парламентской. "Весь этот узкий, хитросплетенный и бесхарактерный политический катехизис западных либералов, -- говорит Бакунин, -- никогда не был предметом ни моего обожания, ни моего уважения". "Я думаю, -- пишет он в "Исповеди", -- что в России более, чем где-либо, будет необходима сильная диктаторская власть, которая бы исключительно занялась возвышением и просвещением народных масс; власть, свободная по направлению и духу, но без парламентских форм, с печатанием книг свободного содержания, но без свободы книгопечатания; окруженная единомыслящими, освещенная их советом, укрепленная их вольным содействием, но не ограниченная никем и ничем. Я говорил себе, что вся разница между таким диктаторством и монархической властью будет состоять в том, что первое, по духу своего установления, должно стремиться к тому, чтобы сделать свое существование как можно скорее ненужным, имея в виду только свободу, самостоятельность и постепенную возмужалость народа. В то время, как монархическая власть должна, напротив, стараться о том, чтобы существование ее не переставало бы никогда быть необходимым, и потому должна содержать своих подданных в неизменяемом детстве".
От этих мыслей был один шаг к попытки убедить Николая I взять на себя революционную диктатуру и освобождение славян. Ведь только одна сила в Европе осталась непоколебленной революцией 1848 г., и этой силой было русское самодержавие. Николай I не одному Бакунину казался в то время человеком несокрушимой мощи и силы воли. И вот у Бакунина возникают вопросы, почему бы Николаю не воспользоваться благоприятным случаем и не стать во главе всего славянского мира, почему бы ему не употребить своего всемогущества на освобождение, на возвышение, на просвещение русского народа. Под влиянием этих мыслей Бакунин задумал написать Николаю письмо. Он так передает его содержание: "Я молил вас, государь, во имя всех утесненных славян прийти им на помощь, взять под свое могучее покровительство и быть их спасителем, их отцом и объявить себя царем всех славян, водрузить наконец славянское знамя в Восточной Европе на страх немцам и всем прочим притеснителям и врагам славянского племени".
Письмо Бакунина осталось недописанным, но оно было ярким показателем того, говоря его собственными словами, "душевного беспорядка" и тех "бесчисленных противоречий, которые волновали тогда его ум".
Теперь мы можем определить, когда начало развиваться в Бакунине чувство разочарования. Не в Петропавловской крепости, как думает Полонский, а гораздо раньше, как только определилось, какими путями пошла революция 1848 г., как только стало ясным, что она не только не разрешит, но и не затронет тех вопросов, разрешения которых ждал от нее Бакунин, -- последний отвернулся от нее и стал искать иных путей для уничтожения социальных несправедливостей.
Разочарование Бакунина было разочарованием не в целях, а в средствах для достижения этих целей. Испробовав в 1848 г. различные средства, потратив, в результате этого опыта, надежды на возможность той беспримерной решительной, радикальной революции, которая рисовалась в его воображении, Бакунин столь же искренно и горячо уверовал в новый найденный им путь, в путь демократического цезаризма, сколь горячо он веровал раньше в путь "бунта". Его "Исповедь" Николаю была выражением примирения с "гнусной российской действительность". Эту веру Бакунин сохранил надолго. Об этом свидетельствует его брошюра "Народное Дело", вышедшая в 1862 г. и говорившая о примирении с царем под условием превращения его из петербургского императора в царя земского. Только теперь при сопоставлении с "Исповедью" эта брошюра становится для нас вполне понятной.
Нам трудно примириться с мыслью, что Бакунин, бунтарь и "отчаянный демократ", сидя в Петропавловской крепости, мог серьезно питать надежды на то, что ему удастся превратить Николая в революционного диктатора. Нам это кажется какой-то безграничной наивностью. Однако, противоестественные надежды Бакунина будут более понятны для нас, если мы попробуем взглянуть на них, приняв во внимание историческую обстановку русской политической жизни того времени, к которому относится "Исповедь". Конечно, расчеты Бакунина на Николая были верхом наивности. Но что же мы скажем о другом политическом заключенном, который пытался убедить Николая организовать около Парижа, на поучение всему миру, фаланстер по рецепту Фурье? Это было за 2 года до "Исповеди" Бакунина, и этот наивнейший проект исходил не от кого другого, как от Буташевича-Петрашевского. И что мы скажем о человеке, который в 1854 г., когда ход войны в Крыму обнаружил бессилие казавшегося столь могущественным русского самодержавия, в стихах, ходящих по рукам, обратился к Николаю с увещаниями покаяться, пока не поздно, перед народом, просить у него прощения во всех своих грехах и сделаться его слугою? Эти стихи не менее наивные, чем проект Петрашевского, -- вышли из-под пера П. Л. Лаврова. Да, Бакунин наивен, но не менее наивны были Герцен и Чернышевский, еще в 1875 г. верившие в возможность примирения царя с народом. Все они жестоко поплатились за свою наивность, и в этом отношении Бакунин также не был исключением между ними. Для того, чтобы правильно судить о степени наивности Бакунина, необходимо, следовательно, принять во внимание, что в его время самая мысль о коренной непримиримости самодержавия с интересами народа была еще недостаточно ясной и недостаточно укоренившейся в сознании даже передовых слоев общества. Если же мы примем это во внимание, то не подвергнем Бакунина незнающему снисхождения суду, а повторим вслед за Белинским: "Мишель во многом виноват и грешен, но в нем есть нечто, что перевешивает все его недостатки, -- это вечно движущее начало, лежащее в глубине его духа".
Остается сказать несколько слов о самом издании "Исповеди". Воспроизведена ли она с той тщательностью и точностью, каких заслуживает этот замечательный документ? К сожалению, мы не можем дать утвердительного ответа на этот вопрос. В предисловии от редакции говорится, что "орфография рукописей Бакунина в характерных своих особенностях сохранена". Но не будет педантизмом, если мы выразим сожаление в том, что, по-видимому, не сохранены ее нехарактерные особенности. При той оговорке, которую дает редакция, остаются возможными большие сомнения относительно точности воспроизведения рукописи. Гораздо хуже то, что, воспроизводя примечания, сделанные на полях рукописи Николаем I, редакция не сочла нужным оговорить принадлежащие ему пометки. Читая "Исповедь", Николай ставил на ее полях различные крючки, нотабене4, черточки, вопросительные и восклицательные знаки. Эти оставленные редакцией без внимания мелочи, подчас не менее характерны для адресата "Исповеди", чем его примечания. Таковы, например, нотабене и восклицательный знак, поставленные Николаем в том месте, где, говоря о своих сношениях с русскими, приезжавшими в Париж, Бакунин обращался к нему с просьбою: "не требуйте от меня имен". Отмеченный нами дефект воспроизведения "Исповеди" тем более досаден, что у нас нет надежды при современных условиях книжного дела дождаться нового, более точного ее издания5.
КОММЕНТАРИИ
Впервые опубликовано в разделе "Критика и рецензии" под заголовком "М. А. Бакунин. Исповедальное письмо Александру II. Вступительная статья: "Михаил Бакунин в эпоху сороковых -- шестидесятых годов", Вяч. Полонского. Москва, Госуд. Изд. 1921 г., 42 стр.": Вестник труда: Ежемес. орган Всесоюз. центр, совета проф. союзов. М., 1921. No 9 (12). С. 152-157. Печатается по этому изданию под заглавием составителя.