Андрей чувствовал, что с его отрядом творится что–то неладное, а что — понять не мог.
Приходит к нему Федор Бровченко — пускал его Андрей на трое суток домой жену молодую проведать, в хозяйстве кое–что поправить. Стоит Бровченко перед Андреем, а сам глаз на него не подымает. Просит, чтобы Андрей выписал его из отряда.
Вскипел Андрей, обругал Бровченко последними словами. Лучший пулеметчик в отряде, и вдруг ни с того ни с сего — выпиши. Стоит Бровченко, молчит, хмурится, в землю смотрит.
Стал ему Андрей о революции, о бандах генеральских рассказывать. Кончил говорить — ну, думает, убедил, а Бровченко опять свое: «Отпусти меня, Андрей Григорьевич, добром, а то сам уйду». Плюнул с досады Андрей. «Иди, — говорит, — раз так, к такой матери!» За Бровченко еще человек шесть потянулись из отряда.
… Отряд Андрея был разбит на взводы. Каждый взвод стоял в отдельном дворе.
Погожим утром Андрей объезжал взводы. Невесело было у него на сердце. В первом и третьем взводах после уборки почти все лошади остались грязными. Почти у всех на ногах мокрицы. «Нет, ну его к черту, — грустно думал Андрей. — Завтра же заявлю, что не хочу быть командиром. Пусть выбирают другого. Таких коней не чистить?! Да им век не снилось на таких коней садиться!»
Въехав в богомоловский двор, где стояли лошади второго взвода, Андрей спрыгнул с жеребца и быстро направился к коновязи.
Казаки только что окончили чистку и собирались вести коней на водопой. Командир взвода, пожилой рыжеусый урядник, заметив Андрея, скомандовал:
— Взво–о–од, прекратить уборку! Смир–р–рно-о-о!
Андрей стал обходить лошадей. Лошади были запущены, и он все более и более мрачнел.