– Али не слыхал? – Старичок поглядел на пляшущих ведьм. – Не говорили они, что ль?
Я помотал головой.
Старичок поскреб проволочную бородку, мелко повздыхал, поежился, но разъяснил с охотой (видать, любил поговорить):
– Хозяин – он кто? Человек такой. Паршивенький, надо сказать, человек, заместо крови в ём одна ржавая жижа. А, однако, силу себе забрал…
Пока я слушал, железный танец зазвучал потише, лягушачий хор сделался отчетливей (“бум-ква-ква, бум-ква-ква”), а пространство кругом словно напружинилось и стало гулким. Каждое слово, каждый вздох в нем отдавались теперь эхом. И, казалось, кто-то подслушивал нас. Я ощутил это не только слухом, а всей кожей, по которой пробежали колючие искорки. Стрелка в моем компасе опять рванулась и завертелась.
– А почему у него… у этого Хозяина сила? – прошептал я. (“Сила, сила, сила…” – прошелестело вокруг.)
– А потому, – наставительно отозвался старичок, – что у других силы нету ему противодействовать. Он ведь кого в плен-то себе тянет? У кого какая ржавчина в душе. По-всякому заманивает: кого испугом, кого лаской. Кого насильно берет. А некоторых попросту за бутылку. Вроде как этого, Эдуардыча…
– Вы, папаша, простите, но ерунду вы излагаете, – солидно возразил музыкант Пяткин. Он появился рядом неизвестно откуда. – Я с ним сам познакомился, на совершенно добровольных началах.
– Добровольных али нет, а колечко-то, небось, – носишь, – хихикнул старичок (и кругом шелестяще захихикало эхо).
– А это уж не ваше дело! – Пяткин обиженно отошел. Потом оглянулся, предупредил: – Вы, между прочим, язык попридержали бы, папаша. Сами знаете, что к чему…