– Ах, Софья, теперь не до того, чтобы укорять друг друга. Сделанного не исправишь, прошлого не вернешь. Квель жив и, очевидно, подпал под влияние все того же Кобылкина. Как я могу судить из намеков этого ловкого сыщика, Антон дал ему письменное показание о всех наших делах и о том козодоевском деле. Письменное, Софья! Понимаешь ты, что это значит?
– Я понимаю, что мы погибли, – произнесла графиня.
– Нет еще, Софья, нет еще… Гибнем – да, но не погибли… Но что за удивительный человек этот Кобылкин! Какая поразительная проницательность, какое хладнокровие!
– Перестань!… До восхищения ли тут? Гибнем, гибнем, – в раздумье проговорила Софья, – я предвидела это…
– Что ты могла предвидеть? – перебил ее Куделинский.
– Что ничего, кроме гибели, для всех нас не может выйти из этого ужасного дела… Ах, Стася, Стася! Я молода, мне хочется жить, и вдруг… и вдруг… конец всему…
Она заплакала.
– Софья, милая! – кинулся к ней Куделинский. – Перестань, не плачь! Вспомни, что мне нужны все силы, вся энергия… Нужны для того, чтобы спасти тебя.
– Нет спасенья, нет, – покачала головой графиня, – не верю я в него.
– Стало быть, ты в меня не веришь, не любишь меня? Говори же, говори: да или нет?