– Что с ней? – спросил он Настю, произведя беглый докторский осмотр уже успокаивавшейся Софьи.
– Марич, Марич, – произнесла графиня слабым голосом, – если бы вы знали только, какой ужас. Нейгоф был в летаргии, его похоронили живым.
– Что? – воскликнул, отшатываясь, Марич. – Откуда вы это узнали?
Софья беспомощно махнула рукой.
– Настя, оставьте нас одних, – понял по-своему жест Софьи Владимир Васильевич. – Ну, рассказывайте теперь, – сказал он, когда девушка вышла, – как это вы узнали?
– Я звонила Насте и, не дозвонившись, пошла сама. Она говорила с каким-то мужчиной. Я его видела здесь не раз. Он и сказал, что Нейгофа похоронили живым. Ужас, ужас!
– Н-да, – произнес Марич, – только этого недоставало. Действительно, ужасная смерть.
– Граф не умер, Марич, – прошептала Софья. – Какими-то судьбами он спасся… Марич, Марич, если бы вы только знали… Я сама лишь сейчас поняла это: я люблю Нейгофа, понимаете ли вы: люблю!… Он взял мое сердце своей искренней, неподкупной любовью. Он – не то, что Куделинский. Когда я услыхала, что его похоронили в летаргическом сне, меня объял ужас, когда же я услыхала, что он спасся, – безумная радость овладела мной. Я люблю, люблю его!
– Это ваше личное дело, – вскользь заметил ей Владимир Васильевич. – Но что из всего этого будет, я представить себе не могу.
– Спасите его, Марич, спасите его от Куделинского! – молила Софья.