Такие же рассуждения граф с большим умением прилагал и к зодиакальному свету, по поводу которого он привел несколько очень интересных и тонких собственных наблюдений, произведенных лет десять тому назад в Египте.
Зодиакальный свет в Японии.
«Все до сих пор указанные трудности могут в худшем случае замедлить путешествие. Это еще более справедливо для скоплений метеорной пыли. Экспедиция же запасается всем необходимым на такой промежуток времени, что небольшая задержка в пути ей не страшна.»
Парировать остальные аргументы Штернцеллера Аракчееву было уже не трудно. Относительно обитаемости планет для человека он отсылал противника к статьям многих астрономов во время обсуждения вопроса «Куда?» перед первой экспедицией.
«На Венере, — справедливо доказывает граф, — путешественники должны спуститься на высокую гору, где солнечные лучи не закрыты завесой облаков. Но так как это легко может не удастся, то раму зеркала и самый вагончик решено сделать разборными. Это даст возможность экспедиции, в случае нужды, разобрать аппарат по частям, перенести его на подходящее для отъезда место и там вновь собрать. Удвоенная энергия солнечного света поможет найти такое место на поверхности планеты.»
«Откладывать экспедицию на целых полтора года также нет необходимости. Я надеюсь, что к 20-му сентября аппарат будет готов. Выехав в этот день, экспедиция употребит всего 8 лишних дней, чтобы нагнать ушедшую вперед по своей орбите Венеру; все путешествие продолжится 50 дней.»
Не менее удачно опровергал маститый председатель клуба все новые доводы, которые приводил изобретательный противник.
Наконец Аракчеев принял и последний вызов Штернцеллера и объявил о созыве экстренного собрания прогрессистов на 14-ое сентября.
«Пусть наши товарищи по двадцатилетней культурной работе, которой всегда были посвящены все силы клуба, — пусть они рассудят наш спор. Я же с своей стороны вполне поддерживаю сторонников экспедиции. И думается мне, никто не заподозрит человека, прожившего почти три четверти столетия, в легкомыслии и неосторожности. Доказательством же моей искренности служит то, что я доверяю аппарату Имеретинского свою дочь. Конечно, я признаюсь, что буду бояться за нее, что успокоюсь вполне только тогда, когда она вернется ко мне невредимой. Но все-таки, как старый астроном, как человек, преклоняющийся пред гением молодого изобретателя, и даже как отец, я говорю: „Экспедиция должна ехать, мы не имеем права из-за наших личных опасений и чувств препятствовать славному путешествию.“»