— Буду ждать две луны, — сказал ему резко Чуукван, когда старый траппер заявил, что уходит на берег, и отвернулся к огню. Отсвет костра озарил его жесткие прямые волосы, орлиное перо. Вождь знал, что уйдет и Наташа. До сих пор он все еще надеялся...
Попрежнему суровый и безучастный на вид Чуукван послал отряд воинов провожать своих друзей до морского берега. Восемь юношей несли украшенную цветами кожаную пирогу с изображением солнца на загнутом, высоком носу. Вождь собственноручно зажег прощальный костер и всю ночь просидел над темной, в бликах затухавшего пламени, тихой озерной водой.
Перед тем как покинуть индейское селение, Кулик несколько вечеров провел, запершись в хижине, мастерил женское платье из цветного сукна, купленного в английской фактории. Готовил дочке подарок. Шил он, когда Наташа спала, старательно орудуя при свете камелька иглой и большим промысловым ножом.
Платье вышло неуклюжим, бесформенным, невиданного фасона, но старик остался доволен своей работой и вынул его из мешка только тогда, когда показались строения крепости. Сам тоже надел новую рубашку, начистил ствол ружья, достал десять собольих шкурок. Нищим и бездомным вынужден был он покинуть отчизну, вольным охотником возвращался в места, которые исходил много раз.
Когда отзвонили колокола, Лещинский распорядился дать залп из крепостных пушек. Иллюминация, выстрелы разбудили округу, выгнали зверье. Мирные индейцы, кенайцы и алеуты сошлись на праздник. Все ворота были открыты. Вход разрешался каждому, кто хотел присутствовать при торжестве освящения флага, пожалованного самим императором.
И не только из Санкт-Петербурга пришли подарки. Король Томеа-Меа прислал через Кускова убранство из птичьих перьев — волшебную работу девушек Гавайских островов. Старинную вазу и оружие привез Кусков и от Тай-Фу. Дары старых знакомцев увеличивали пышность события.
Кулик и Наташа вошли в крепость вместе со всеми. Нахмурясь, скрывая смущение, переступил охотник порог храма, снял малахай. Светлый, всегда покрытый шапкой лоб резко выделялся на темнокрасном морщинистом лице, серебрились длинные волосы. С ружьем и котомкой он остановился у входа, затем отступил в угол. Следом за ним пробралась Наташа. Зверобои, индейцы и островитяне удивленно оглядывались на них. Никто не знал пришельцев.
Кулик не был в церкви сорок лет. Почти полвека отделяли от него юность, давние ощущения, воспоминания деревенских праздников... Кулик вдруг почувствовал, что он растроган. Он переставил ружье, усмехнулся. Улыбка вышла стеснительной, доброй. Седой нелюдимый охотник, траппер американских лесов, словно вернулся к детству.
Перед появлением в крепости старик сам хорошо не знал, что будет там делать, как встретится с Барановым, как примут его люди, которых он сторонился всегда. Сейчас он ни о чем не думал и даже забыл о Наташе. Здесь была родина.
Баранов подошел к нему первый. Пока все теснились у дверей, давая дорогу архимандриту и Гедеону, начавшим крестный ход, хоругвеносцам и портрету царя, вынесенному на полотенце двумя охотниками, факельщикам и хору, правитель приблизился к Кулику. О приходе незнакомого траппера ему сообщили во время обедни. Хотя в ворота пропускали всех, кто хотел войти в форт, но караульщики зорко следили за каждым. Таков был приказ Баранова.