Баранов уже знал о доносе Анания, но никому не обмолвился ни звуком. Даже Павлу не сказал. Лишь оставшись один, ночью записал у себя в дневнике: «Спокойствие колоний будет зависеть от того влияния, кое успеет приобресть главный правитель. Особливо от его уменья и, в случае надобности, с твердостью, а паче с благоразумной осторожностью поддерживать свои требования и права...» Баранов знал и о попытке миссионера созвать индейцев в крепость без разрешения правителя. Он тоже ничего не сказал, но сегодняшним приказом открыть ворота подтверждал еще раз, что только он может здесь отдавать команду.
Оркестр был неожиданностью для большинства гостей. Мальчики разучивали марш и песню в одной из горниц большого дома, и мало кто мог догадаться о приготовлениях. Сквозь толстые стены звуки не проникали. Баранов присутствовал на всех репетициях, подходил к каждому из молодых музыкантов, прислушивался к его игре. Он во всем хотел тщательности исполнения.
Гости задвигали скамейками, поднялись с мест. Нанкок уронил трубку, два других князька шарахнулись к двери. Только когда первое изумление прошло, а мальчики продолжали играть, довольная улыбка появилась на лицах: с почетом принимал Баранов! Даже офицеры с корабля, стоявшие обособленной группой, невольно переглянулись. Мичман Рагозин перестал критиковать присутствующих.
— Америка! — сказал он, подмигивая гардемарину и доктору. — Контрданс, пожалуй, начнут!
Офицеры фрегата появились на бал почти в полном составе. После случая в церкви флотские с большим любопытством приняли приглашение правителя, тем более, что капитан-лейтенант не мог простить Баранову полученного афронта и сам не явился. Офицеры ходили по комнатам, разглядывали шкафы с книгами, картины, вежливо извинились перед Серафимой, когда та решительно загородила дверь в свою горенку, отвечали на поклоны присутствующих. Старший офицер, высокий сухощавый моряк, заменивший на балу командира корабля, как и большинство офицеров фрегата, не разделял пренебрежительного отношения к колонистам и высоко ставил предприимчивость и ум Баранова.
Зато мичман Рагозин держал себя вызывающе. Правда, за спиной остальных. Каждую минуту мичман подносил лорнет к своим темным, продолговатым глазам, разглядывая всех в упор, делал замечания, принудил Луку хлебнуть кипящего пунша. Пять тысяч крепостных душ приучили его не церемониться.
Его злило спокойное, властное поведение Баранова. Еще днем мичману захотелось «осадить» правителя, о котором ходило столько легенд, дать почувствовать свое превосходство дворянина и офицера линейного корабля. Он подошел к правителю, распоряжавшемуся на пристани, вскинул к переносице лорнет, небрежно козырнул.
— Российского флота мичман Рагозин и вахтенный командир корабля. Потрудитесь, господин купец, не мешать моим матрозам.
Баранов некоторое время молча, исподлобья смотрел на Рагозина, затем поднял голову.
— Российской державы коллежский советник и командир сих земель, — тихо и внятно произнес он. — Потрудитесь соблюдать артикул, господин мичман.