Павел тоже остановился. Высокий и худощавый, в коротком кафтане и круглой шляпе, прикрывавшей темные прямые волосы, стоял он посреди дороги. За этот год он очень изменился, вырос и возмужал.
— Кровь сказывается, — насмешливо твердил зверобоям Лещинский и от раздражения грыз ноготь. — Погоди еще — скальпы снимать станет!
Лещинский теперь все свободное время торчал в казарме, рассказывая о необыкновенных странах, где люди живут, как в раю, многозначительно умолкал и откашливался, если разговор касался порядков крепости, приказаний Баранова, Павла, каторжного труда на рыбалках и в лесу.
Раза два он приглашал к себе в горницу Наплавкова, подарил ему ятаган, якобы отбитый предком Лещинского у турецкого паши. Намекал на возрастающее влияние крестника правителя, на новые планы Баранова, быть может, губительные для многих колонистов... И выжидающе следил за собеседниками. Наплавков молчал, слушал и только однажды, уходя и прихрамывая, безразлично заметил:
— Доброе вино смолоду дельно бродит...
...Серафима заговорила первая. Поежившись и натянув платок, хотя день был безветренный и жаркий, сказала взволнованно и торопливо:
— Ждет тебя девка. Окрест бродит... Лука под горою видел... Только... — Она откинула концы своей шали, выпрямилась. — Не упусти девку... Красивая...
Серафима вдруг умолкла, опустила веки, затем, словно очнувшись, закончила вяло, почти равнодушно:
— Леща сторонись. С лаской в душу залезет, с лаской убьет.
Павел даже не заметил ее ухода. Весть о Наташе, о том, что она близко, возле поселка, заставила его забыть об всем. Не раздумывая, он свернул к воротам, выходившим в лес, торопливо сказал пароль. Часовой открыл калитку, хотел напомнить, что выход из крепости без оружия воспрещен, но Павел уже свернул за палисад, в сторону Озерного редута. Там, по сообщению охотников, поставил свое жилье Кулик.