Лещинский поднялся, вытащил из-за пазухи небольшой, сложенный вдвое листок бумаги, на котором значились имена участников заговора и крайним снизу — имя Павла.
Баранов выслушал донос Лещинского спокойно. Несколько раз переспросил о подробностях. Так же спокойно и не торопясь отдал распоряжения. Лишь по согнувшейся спине, по набухшим, побелевшим векам можно было догадаться о силе нанесенного ему удара.
Последние недели правитель сам чуял среди людей чье-то враждебное влияние. Но хлопоты по отправке корабля, заботы о провианте, бесконечные думы и тревоги о завтрашнем дне не давали возможности подумать об этом как следует. Теперь он понял, что совершил большую оплошность, и на минуту растерялся. Заговорщики, по словам Лещинского, решили убить его, когда Наплавков будет дежурным и обходным по крепости. Попов и Лещинский должны подойти к правителю вместе с Наплавковым, стрелять назначено тут же, во дворе, всем сразу, чтобы не промахнуться...
В крепости уже проснулись. Стуча мушкетами, прошел под окнами караул, певуче и гортанно бранились возле кухни прислужницы-индианки, донесся первый удар колокола. Ананий начинал обедню. Поп тоже, наверное, знал о заговоре и, может быть, собирался благословить бунтовщиков... Завтра они сойдутся у Лещинского, подпишут обязательство и назначат день...
Баранов поднялся с кресла, глянул на доносчика ясными, немигающими глазами.
— Когда учинят подписи — сказал он глухо, — затянешь песню. Караульные войдут вместе со мною.
— Какую песню, Александр Андреевич? — с угодливой торопливостью спросил Лещинский, обрадованный тем, что ему поверили. После неожиданного отпора Павла, он понял, что надо спешить.
— Какую хочешь.
— Тогда извольте... — Лещинский на минуту задумался, потер свой круглый, блестевший лоб. — Вот... Песню диких ирокезов... перед смертью поют на костре:
«Шумит свирепый огнь, костер уже пылает,