Чтобы не поддаваться мрачным раздумьям, Баранов сразу и очень резко заговорил о неотложных делах, ради которых сюда приехал. Потребовал освобождения приказчика, посаженного в холодную за отказ выдать спиртное из компанейских лабазов, вернуть якоря и снасти, а главное — отпустить провиант, доставленный весной на пополнение казенных запасов, и разрешения начать вербовку новых людей в колонии. Правитель уже осмотрел все склады Охотска. Бочек с солониной и муки было много. Мясо начинало гнить. По кабакам шатались еще с зимы десятки пришлого, гулящего люду.
Комендант молчал. Тихо было и за стеной, в присутственном месте. Там ждали криков, стука разъяренного подполковника, потревоженного без дозволения, и ничего не понимали. Раза два осторожно заглядывал в окно сам чванный канцелярский служитель.
— Державе нашей большое мореходство требуется в сих местах, надежные гавани... — продолжал высказанную им еще Резанову мысль правитель, глядя на шагавшего с забытой трубкой в руке Мухина-Андрейко. — Сибирские земли один дикий тракт имеют, а море половину года замерзшим стоит... На американских землях и Сахалине верфи учредить можно, суда строить. Расходы сии окупятся торговлей с гишпанцами, Китаем, бостонцами, Калифорнией...
Комендант продолжал молчать. С ним давно так никто не разговаривал, да и он сам постепенно отвык от внятной человеческой речи. Все его желания, даже самые сумасбродные, выполнялись по одному кивку, несколько чиновников городка угодливо гнули спину, купцы откупались подарками и приношениями. Лишь один настоятель церкви, молодой чахоточный поп, хотел было выказать свою независимость, замедлив притти с поздравлением в святки, но был затравлен собаками и сошел с ума...
— Разбередил ты меня, правитель, — сказал, наконец, подполковник хмуро. — Сам когда-то прожекты писал, жалел отечество... А теперь вот...
Он подошел к окну, толчком распахнул его. Застоявшийся сизый дым медленно поплыл наружу.
— На краю... На самом краю живем! — крикнул он Баранову и, снова глотнув из кружки, вытер губы концом мятого рушника, висевшего на деревянной спинке кровати. — Говори! — потребовал он вдруг хрипло и быстро обернулся к гостю. — Говори еще. Человеком на минуту стану...
Баранов поглядел на него, неожиданно усмехнулся, снял с набалдашника пальцы, встал.
— Болеть за Россию всегда должно. Одни мы с тобой на краю земли. Я там, ты тут, — сказал он просто. — Да теперь времена меняются. И в Санкт-Петербурге понимать стали. А иркутским зверолюбцам кричать уже не придется, на что здесь всякие затеи. Я всегда говорил, что довольно бедны они, коли их один счет бобров занимает. Ежели таковым бобролюбцам исчислить, что стоят бобры и сколько за них людей перерезано и погибло, то, может быть, пониже свои бобровые шапки нахлобучат... Ну, пора, сударь. За дела приниматься нужно. Людей собирать...