В дверь постучали. Баранов недовольно отложил вынутые из стола бумаги — не любил, когда его тревожили в эти утренние часы, встал.
— Ну, кто там?
Он подумал, что, наверное, Серафима решила спозаранку заняться уборкой, и хотел уже отчитать ее, но стук повторился еще раз тихо, осторожно, словно скреблась кошка. Домоправительница так не стучала.
— Ну? — повторил правитель громче.
И в горницу вошел Лещинский. Он был бледен и понур и казался глубоко взволнованным. Поклонившись Баранову, Ленинский несколько секунд стоял у порога, затем торопливо и как-то судорожно бросился вперед, упал на одно колено и, схватив руку правителя, прижался к ней влажным, холодным лбом.
— Чего ты? — изумленно отступил Баранов.
Неожиданная выходка бывшего помощника удивила его, заставила нахмуриться. Сдержанный и всегда спокойный на вид, он часто обрывал слишком возбужденного собеседника. Только Павлу прощал порывы. В них была искренность.
Лещинский поднялся, передохнул, словно пробежал много верст, и, порывшись за пазухой, вытащил оттуда небольшой, сложенный вдвое листок бумаги, на котором были написаны имена участников заговора, и крайним снизу — имя Павла.
Баранов выслушал Лещинского спокойно. Несколько раз переспросил подробности. Так же спокойно отдал распоряжения. Лишь по согнувшейся спине, по набухшим, побелевшим векам можно было догадаться о тяжелом ударе, причиненном известием.
Последние недели правитель сам чуял среди промышленных чье-то враждебное влияние. Но хлопоты по отправке корабля, заботы о провианте, бесконечные думы и тревоги о завтрашнем дне не позволяли заняться настроением обитателей поселка. Он понял, что упустил главное, и на минуту растерялся. Заговорщики решили убить его, когда Наплавков будет дежурным и обходным по крепости. Попов и Лещинский должны подойти к правителю вместе с гарпунщиком, стрелять назначено тут же во дворе, всем сразу. Чтобы не промахнуться…