В крепости уже проснулись. Стуча мушкетами, прошел под окнами караул, певуче и гортанно бранились возле кухни прислужницы-индианки, донесся первый удар колокола. Ананий начинал обедню. Поп тоже, наверное, знал о заговоре и, может быть, собирался благословить бунтовщиков… Завтра они сойдутся у Лещинского, подпишут обязательство и назначат день…
Баранов поднялся с кресла, глянул на доносчика ясными, немигающими глазами.
— Когда учинят подписи… — сказал он глухо, — затянешь песню.
— Какую песню, Александр Андреевич?
Лещинский продолжал держаться угодливо и сокрушенно, но в словах его проскальзывала радость. После неожиданного отпора Павла он понял, что надо спешить.
— Какую хочешь.
— Тогда извольте… — Лещинский на некоторое время задумался, потер свой круглый блестевший лоб. — Вот… Песню ирокезов. Перед смертью поют на костре.
Шумит свирепый огнь, костер уже пылает,
И кровь в груди моей клокочет и кипит.
Меня и черный дым и пламень окружает,