— Да, Крис. Да…
* * *
Танцевали фанданго. Пожилые гости сидели у стен на стульях и диванах, в коридоре впереди любопытствующих индейских слуг разместился оркестр.
Круг то сужался, то расширялся, пара все больше убыстряла движение. Потом музыка стала нежнее и тише, танцоры постепенно сближались и, наконец, остановились друг против друга. Это были Консепсия и сосед Кристины — молоденький лейтенант. Девушку почти нельзя было узнать — так преобразил ее танец. Она казалась выше и старше, темные волосы, не скрепленные гребнем, растрепались, щеки побледнели. Она видела непритворно восхищенный взгляд Резанова, сидевшего рядом с ее матерью, видела, как он склонился к той и что-то сказал, отчего донья Игнасия с благодарностью взглянула на него и опустила веер.
Консепсия закончила танец и, оглушенная бурными возгласами одобрения, выскользнула на галерею. Здесь было прохладно и темно, лишь падавший свет из окон зала выхватывал у мрака столбы и перила, увитые зубчатыми виноградными листьями, ветки деревьев с белыми цветами. Каменные стены дома приглушали музыку.
Консепсия прислонилась к стене и несколько минут стояла так, вдыхая ночной воздух. Губы ее были полураскрытыми, сползшая с плеч легкая накидка обвилась вокруг тоненькой талии. Девушка не двинулась даже тогда, когда раздались шаги и перед нею очутился Резанов. Николай Петрович подошел совсем близко.
— Я боялся, что сегодня не увижу вас, синьорита. Ваш танец был прекрасен, и я искал вас, чтобы поблагодарить за него.
Консепсия, словно пробуждаясь, повернула к Резанову свое лицо.
— Не надо, синьор Резанов…
Ему показалось, что в глазах ее блеснули слезы.