Вострякову хотелось, чтобы илимка плыла еще быстрее. Он уезжал совсем и старался представить, как будет рассказывать матери и знакомым о северных зимовках. В Рязани рассказывать о Сибири!
Он горел нетерпением и радовался сейчас всему. Особенно, когда вспоминал сундучок, в котором лежала песцовая шкурка — подарок невесте.
Третьим на палубе был Павлушка.
Этот казался довольнее всех. Восьмилетний возраст давал ему самые широкие права на радость, и только Кешины окрики отгоняли его от борта. Павлуша ехал к дедушке.
Сейчас в каюте кормили еще двух таких же краснощеких молодцов.
На носу у илимки был устроен очаг. Павлушина мать, жмурясь от дыма, помешивала в котле, а счетовод Мамурин сидел на борту и задумчиво сосал трубку. Мамурин, пожилой и небритый, голос имел скрипучий. Он едет в Госторг сдавать пушнину, а потом отправится на курорт.
Наконец, в каюте вместе с ребятами были еще две женщины.
Так и плыли они — шестеро взрослых, трое ребят и груз — белка, песцы и соболь, на сто тысяч золотых рублей.
По безлюдной реке нужно было проплыть шестьсот километров, на третьи сутки илимка должна была бросить якорь в устье реки у большого селения.