И камера, всегда пустая, сделалась еще пустей, и открытый глазок в двери незаметно волнует, словно готовит неожиданное...
Поежил плечами Мокрушин и шаркая стоптанными котами, неумело путаясь в цепях, добрел до гармоники калорифера.
Тронул рукой — тепло и пыльно.
— Не чистят тут, — подумал он и, вспоминая камеру, в которой сидел еще третьего дня, до суда, сказал вслух:
— В двадцать первой во-как кота бы за это погнали!.. За пыль, за эту. А тут ничего...
И тотчас, как бы в ответ на слова, белым пятном чужого лица бесшумно заплыл волчок.
И, охнув, ступнул Мокрушин назад, и от пяток и до затылка обдала его холодная рябь.
А чужое лицо так же бесшумно отлипло от гляделки, и опять, густой и холодный, дырявил дверь стеклянный кружок.
Недоверчиво, злобно и тоскливо поглядел Никита на дверь и устало сел на матрац, вытянув во всю камеру, поперек, закованные ноги.
В изголовьи стояла початая осьмушка махорки, спички и книжка бумаги. Никита достал бумагу, и сразу внимание привлекла новая розовая обложка.