Об исчезнувших россыпях и о фарте, с ума сводившем людей, повествует старик, и о злой и безвестной гибели в трущобах леса.
Под говор рассказов дремлет на печке старуха-жена и сын, 14-летний Алешка, раскинулся в крепком сне на оленьей шкуре.
— Уж раз подошло, — торжественно говорит Василии Иванович, — расскажу тебе про максимовский шурф...
И выжидает, строго глядя немигающими глазами.
— Говорила это старая женщина. Быта она дочерью здешнего смотрителя. Почему, Иваныч, ты шурф не поищешь на Чаре? — спрашивает раз меня. — Да как же его, отвечаю, найти? — А как? По приметам! И открыла. Ребенком была, когда повел ее как-то отец с сестрою в тайгу. Приходят к шурфу. Лес кругом густейший, и над самым шурфом стоит кедр громадный. И прорублена у него кора затеской. Две четверти по длине и одна в ширину. Вот, дети, — говорит им отец, — это наследство наше! Большое в этой земле богатство скрыто. Вырастете — добывайте. Ну, не пришлось. Услышал я эти слова — даже затрясся. А могла бы ты, старая, показать дорогу? — И, батюшка, отвечает, да тогда я совсем девчонкой была! И тайгу с тех пор позабыла, и глаза теперь не видят... Вот история какая, Васильевич!
Старик выколачивает трубку, раскрывает кисет.
— И нужно тебе доложить, — прибавляет он, — что два уже года я этот шурф ищу. А найти не могу. Отводит, должно быть, темная сила...
Свечка совсем оплыла. Однотонно шумит за стеною речка, дождь утих, и черная ночь прилипла к мокрому окошку...
Утром разорваны тучи в прозрачные облака. Перламутровыми островами плавают в синем осеннем океане неба. Раздуваются ветром факелы рдяных осин, желтым крапилом машут березки, сыплют червонные бляхи листьев.
Листопад говорит мне о времени, о беге часов и дней, и тревога опять пробуждается во мне.