— Срок недалеко, Василий Иванович, — жалуюсь я старику, провожающему меня к работе.
— Срок, — соглашается он. — За ребят обидно и Голубинский жалко. Вот пойдем, может, чего и увидишь!
Я уже знаю, что он чутко будет ловить все мои замечания, приспосабливать к своему золотому делу. Но только семь раз прикинет, а потом уж отрежет.
Старается здесь Василий Иванович с семьей. Моет граммы на площади старых работ. По-стариковски ему хватает.
— Эх, Васильевич, — признается он мне, душа изболела пустяком заниматься! Паскудно объедками жить!
Добрались мы до разреза. Так зовется участок долины, бывший под разработкой. Стоим над кладбищем прежнего оживления.
Сотни людей, постройки, дороги и кипучая полукаторжная работа — все это сгинуло навсегда. Заросло непролазными дебрями. Только осталась сама долина, перевернутая и изрытая, вскопанная горами. Насыпи мытой гальки на километр тянутся берегами. Это отвалы. На них уж успел разрастись березняк и густой осинник.
— Вот, — показывает мне Василий Иванович, — досюда дошла золотая струя. Видишь, все перерыто. А дальше одни только ямы. Тут отказало, отрезало, как ножом. Ни одной золотинки! И прииск помер...
Становится интересно. Обрывы россыпи нередки. Но часто удается найти и потерянное их продолжение.
— Вот была бы удача! — кричу я глуховатому Василию Ивановичу.