Когда сторож конторы ударил полночь, Кузнецов и алданец спустились в шурф. В это же время, в темноте, у реки, сверкнула искра.
Она раскачивалась, пропадая и снова плыла рывками. И бешеный ветер не мог оторвать ее от земли и бросить к тучам.
Долго путанный ход чертил огонек и остановился у плотины.
Орлов опустил фонарь. Порыв распахнул на нем плащ и брезент захлопал, как крылья.
Он вздрогнул и суеверно перекрестился. Стало жутко. Быть одиноким, в безбрежной и ураганной ночи.
Лес казался чернее неба. Гигантскими помелами махали пихты. Через грохот воды трещала тайга. По реке, со скрежетом, перекатывались валуны. Буря глушила и дождь засыпал глаза.
Орлов оглянулся. Остро и дико присматривался назад. Красноватая звездочка — мельничное окошко погасло. Привернули, должно быть, фитиль. Но сейчас загорелось другое пятно — огонь у шурфа.
Увидел — и лютая злоба, от которой трястись и плакать хотел Орлов, укрепила его и он перестал бояться.
Поднял фонарь и, сгибаясь под ветром, вступил в канаву.
Перекоп не дошел до реки всего на какой-нибудь метр. Узкая стенка еще удерживала воду. Орлов отбросил мешавший плащ и взмахнул кайлой.