— Кончай, ударник! — загнусавил он, нагнувшись, — почва!
Плотиком или почвой приискатели называют дно, на котором лежит золотая россыпь.
Герасим загреб в лоток породу и, кряхтя, потащил к ручью. Наступила решительная минута — проба. Подошел Антошка Охлопков. В усталости лицо его сделалось пыльным и серым.
— Ну... и опять нет! — тянул старик, тыкаясь бородой в днище лотка. Василий не удивился. Четыре шурфа пробили они и все понапрасну. Откуда же быть богатству в пятом!
— Придется шестой забивать, — вздохнул Герасим. — Но там-то уж верное место!
Солнце скатилось за горы. Втертыми в небо, золотыми мазками блистали два облачка. Только два над костром заката, одинокие в бездне вечереющего свода.
Герасим давно ушел к своей мельнице, стоявшей на берегу Гремушки, немного ниже места работ. Антошка уплелся домой. Надо было собрать инструмент, и Василий задержался.
Хлюпнула грязь, шел возвращавшийся из тайги Мельгунов. После дня тяжелой работы Василий взглянул на него по-простому, не как на таежную знаменитость.
— Это ты наворочал? — заметил Федька, приостанавливаясь. Покосился на шурф и неожиданно позвал: — Шагаем вместе!
Тогда, не таясь, Василий начал рассказывать о своей работе. Со смехом говорил о пустых шурфах, с ребяческим удальством — о своих успехах. Федьке, видимо, нравилась простота и горячность слов, но он молчал. Жарко и беззаботно взглядывал Кузнецов голубыми глазами.