Стосвечовая лампа разбросала световые блики по золоту расставленной в чинном порядке мебели стиля «какого-то Людовика или еще там кого», — как объяснял своим гостям Ковшов, хвастаясь комнатой и обстановкой, полученными от райжилотдела.
Ковшов осторожно сунул под добротную дубовую кровать сверток и сел к столу.
— Так, — проговорил он после минутного молчания, как бы отвечая на какую-то свою мысль, и стал выгребать из кармана и складывать на столе груды измятых кредиток.
Пересчитав деньги, он старательно завернул их в бумагу и спрятал под матрац постели, покрытой красным шелковым одеялом. Он хотел уже лечь в постель, как вспомнил о свертке:
— Чорт, и что будет... Сказал, в двенадцать дня... а може раньше?..
Он порывисто нагнулся и извлек из-под кровати сверток. Осторожно перенес его на стол, еще осторожнее стал развертывать бумагу. Показалось, что в коридоре кто-то ходит. Подошел к двери, запер ее. Нагнулся над пакетом, прильнул к нему ухом.
— Тикает, чорт. Часы, что ли?
Руки заработали быстрее. Соскользнул на пол последний лист обертки. Перед Ковшовым заблестела продолговатая жестянка. В глаза бросилась крышка. Осторожно открыл ее. Уже совсем ясно стало слышно тиканье часов. В жестянке были наложены пластинки желтого цвета, а в середине их торчал конец медной трубки.
— Ну, будь что будет, — решительно взялся за трубку и извлек ее из жестянки.
— Посмотрим, — Иван уселся поудобнее в кресло и стал развинчивать трубку. На лицо набежала недовольная гримаса, — всего-то?!