Пружинки и рычажки, которыми была заполнена трубка, не задержали на себе внимания Ковшова. Он завинтил крышку трубки и вынул из жестянки одну из пластинок. Попробовал на зубы: ломается. Отошел подальше от стола, чиркнул зажигалку, поднес огонь к пластинке, далеко вытянув вперед руки. Пластинка загорелась шипящим желтым огнем. Ковшов понюхал струившийся от пластинки легкий седоватый дымок.
— Бездымный порох, — тоном знатока произнес он.
Затем уже совершенно спокойно сунул он жестянку с порохом под кровать, а медную трубку, часовой механизм которой легким постукиванием продолжал напоминать о своей работе, спустил на тонкой веревке между рам по-зимнему закрытого окна
— Взорвись теперь, взорвись, — как бы подначивая кого-то, весело засмеялся он, — коку-маку!
V
Утром Ковшов проснулся рано. В седьмом часу. Первой его мыслью было: «что делать с жестянкой?»
Этот вопрос не покидал Ивана, пока он одевался, разводил на кухне примус, пил чай, даже во время разговоров с другими обитателями квартиры.
«Куда ее деть? Утопить, что ли?»
Когда в нем окончательно окрепло решение бросить жестянку в реку, эта мысль захлестнулась другой:
«Нет, пусть знает эта буржуйская сволочь, что Ванька Ковш — не предатель».