Первым вопросом, который предложили запорожцы Зборовскому, был: в какой поход он их поведет? Зборовский показал им письмо крымского хана, который обещал выхлопотать ему у султана молдавское господарство. Не противились этому низовые братчики (любили они гостить в Волощине) и помогли своему гетману снарядить к хану посольство. Зборовский поручил посланцам назначить место, на котором бы он мог съехаться с ханскими послами только в числе десяти лошадей. Очевидно, ему не хотелось иметь свидетелей своих переговоров с татарами. Выбрано было для этого урочище Карайтебек, где обыкновенно происходили торги между казаками и татарами.

Хан Магмет-Гирей выслал на условленное место блестящее посольство с подарками, состоявшими из 12 коней, богато оседланных, и из трех парчевых жупанов. При этом было оказано Зборовскому величайшее по мусульманскому обычаю благоволение: хан именовал его своим сыном. Послы тут же, в поле, надели на него один из ханских жупанов и обещали ему молдавское господарство, с тем только условием, чтобы он дождался султанского решения на Днепре, удерживая казаков от нападений на татарские села.

Зборовский не столько жаждал господарства, сколько похода в Московскую Землю, на помощь Баторию, и просил у хана войска. Хан отвечал через послов, что не сделал бы того для самого короля, что готов для него сделать, но что в это самое время получил от султана повеление выступить вместе с ним в поход против персов.

Зборовский, отчаявшись сослужить службу Баторию, решился приобресть благосклонность султана. Он объявил ханскому послу, что поведет запорожцев следом за татарами в Персию, лишь бы только Магмет-Гирей выслал к нему с мурзами мусталика, или поручителя, который бы торжественно поклялся, что татары не погубят его в этом походе ни отравою, ни другою смертью. Через неделю он условился съехаться опять с ханским посольством, невдалеке от того места, где они теперь съехались.

Но Зборовский не понимал всей трудности нового своего предприятия. Запорожцы привыкли воевать неверных. В этом они полагали всю свою славу, всю свою заслугу перед християнством. Если когда-либо казак задумывался о спасении своей души, то не иначе мог вообразить ее помилованною, как ради того вреда, который он причинял туркам и татарам. Многие из казаков побывали у турок в неволе, где их приковывали к веслам на так-называемых галерах-каторгах и принуждали к беспрестанной работе ударами лозой по обнаженным плечам. Другие, не испытав этой муки сами, видели ее на товарищах, во время нападения на галеры с целью поживы и освобождения своих братий. В Сечь беспрестанно возвращались бежавшие из Турции и Крыма пленники с новыми и новыми рассказами о несчастных своих товарищах, томившихся в неволе. Целые поэмы, из которых некоторые дошли до нас, складывались кобзарями из этих рассказов, для того чтобы еще сильнее разжигать в казацких сердцах жажду отмщения неверным[46]. И, после всего этого, казакам предлагают воевать в пользу неверных!

Со стороны Зборовского такой шаг был крайним легкомыслием. Но тогда в правительственных кругах польской аристократии было распространено убеждение в необходимости ладить с турками. Зборовский, при всей своей воинственности, возбуждаемой честолюбивыми планами, поддавался влиянию панской среды. Что касается до казаков, то он смотрел на них, как на толпу, жаждущую одной добычи, как на орудие, которое можно направить в ту или другую сторону, — смотрел обыкновенным взглядом п ольских политиков, и ошибался, как все поляки-государственники. Борьба казаков с мусульманским миром, при всей своей неправильности, принимала, что дальше, большие и большие размеры. Постоянство этой борьбы, равнодушие к потерям во время неудачных походов, возрастающая энергия новых и новых предприятий в одном и том же направлении — не могут быть объяснены только жаждою добычи. Это было одно из тех стремлений, которые образуются с образованием самого народа и становятся задачею его существования. Но, видя перед собой сброд банитов-шляхтичей, промотавшихся панов, всесветных скитальцев-добычников и толпу своевольной украинской черни, Зборовский не мог сомневаться, что для этого отвергнувшого гербы и вовсе негербованного народа всего важнее грабеж и добыча, — будет ли то в Молдавии, в Московском царстве, или в Персии. Из частных явлений казачества он, подобно некоторым историкам составил себе понятие общее. Мы сейчас увидим, как он ошибся.

Войско Запорожское стояло тогда кошем в числе трех тысяч братчиков. Когда гетман сообщил ему о своем намерении идти вместе с ханом в Персию, — только часть казаков согласилась на этот поход; другие заглушили его голос криками: "Да ведь это неверные собаки! Никогда они не держат своего слова. И тебя обманут, и нас погубят".

Ночью между казаками поднялось необычайное волнение. Зборовский не знал, что с ними делать. Самая жизнь его была в опасности. Имея на своей стороне ту часть запорожского войска, для которой действительно не было в жизни другой цели, кроме добычи, Зборовский решился застращать остальных и послал в шумящие казацкие круги своего поручика с приказом — успокоиться немедленно, иначе — он ударит на них прежде, нежели на другого неприятеля. Но большинство, не желавшее служить неверным в персидском походе, имело своих вожаков, которые никогда не уклонялись от главной цели казачества. Собралась рада; гетман был объявлен изменником и приговорен к смертной казни, по запорожскому обычаю. Определено было насыпать ему в пазуху песку и бросить в Днепр. Зборовский был принужден смириться. Доверчиво явился он в разъяренный казацкий круг и покорною речью обезоружил демократическую завзятость. Тем не менее в продолжение целой ночи шли у него споры и переговоры с казаками. У них, как обыкновенно бывало в таких случаях, явился уже избранный большинством голосов отаман, представитель общей мысли, охватившей военное братство. Зборовский призвал его к себе и сказал: "Никого я не принуждаю к походу в Персию. Кому охота — ступай со мною, а кто не хочет — оставайся на Днепре. Об одном только прошу тех, которые останутся: не нападать в мое отсутствие на татар, потому что этим они обидели бы короля и Речь-Посполитую, да и голова моя тогда была бы в опасности у хана".

Между тем прибыл от хана требуемый поручитель, или мусталик. В знак радости о предложении Зборовского, хан снарядил своего мусталика необычайно пышно: явился он в сопровождении отряда конницы в тысячу человек, нескольких сотен мурз и толпы пешого народа. Остановясь в условленном месте среди степи, мусталик выслал к Зборовскому на кош триста мурз с приглашением поспешить выступлением в поход.

Казацкий кош продолжал шуметь и волноваться. Одни были готовы, другие не хотели идти в Персию. Мусталик объявил Зборовскому, что хан уже не думает о казацком войске, лишь бы только его «сын» находился при нем, и просил поспешить приездом. Преданные Зборовскому казаки со слезами умоляли его не ехать и предсказывали ему гибель. Он оставался равнодушен к их просьбам: ему хотелось видеть глубокую Азию и изучить способ тамошней войны. Сборы к походу были не долги; он велел подать себе коня. Но случайное обстоятельство не дало осуществиться намерению странствующего шляхтича-рыцаря. Конь, подведенный ему мурзами, оказался слишком горячим. Зборовский, чувствуя себя очень усталым после долгих тревог и хлопот, просил дать более смирного. Бросились мурзы искать ему коня, а он расхаживал между тем взад и вперед, в полном походном наряде, с сагайдаком через плечо, с саблею у пояса и проч. Тогда повар его, Михайло, сказал ему со слезами: "Пане мой! верно, я уже тебя больше не увижу. Есть у меня хорошая щука; покушай на дорогу". Зборовский, проголадавшись во время жарких переговоров с казаками, согласился и пошел в палатку есть, а, между тем привели ему другого коня. Не садясь на коня, Зборовский требовал, чтобы мурзы поклялись в его безопасности. Мурзы сказали, что это — дело мусталика. Вдруг казаки подхватывают своего гетмана на руки, окружают густою толпою и уносят на плечах к човнам. Севши в човны, давай стрелять по мурзам! Те разбегаются, а казаки, отчалив от берега, весело повезли Зборовского к своему войску в Сечь. Там от радости, что его видят, начали запорожцы свои военные игры, стреляли из ружей, пели песни, играли на кобзах и проч.