— Слушай, молодец, я наполовину уверен, что мы обязаны посещением сиу твоей сонной башке. А потому будь осторожен в словах, мой сын, так хорошо умеющий держать глаза открытыми, а не то, как бы тебе не пришлось отвечать за несчастия, навлеченные на нас твоим, поведением.
— Я не стану слушать, как меня ругают, как мальчишку. Вы говорите, что не признаете закона, а держите меня так, словно у меня нет своих желаний, нет своей жизни. Я не останусь, если вы будете обращаться со мной хуже, чем с последним из ваших животных.
— Свет велик, мой храбрый мальчик, и на его поверхности найдется не одна прекрасная необитаемая плантация. Ступай, свидетельства о твоих правах в твоих руках. Мало отцов, которые давали бы такое приданое, как Измаил Буш: ты должен будешь отдать мне эту справедливость, когда станешь богатым землевладельцем.
— Смотрите, отец! — раздалось несколько голосов сразу.
— Смотрите! — выразительно повторил Абирам глухим голос. — Взгляните, Измаил, можно ли терять время на пустые разговоры.
Старик медленно взглянул еще полным раздражения взором в направлении, указываемом Абирамом. Но лишь только он увидел предмьт, привлекший внимание всех окружающих, в глазах его отразилось выражение удивления и оцепенения.
На вершине утеса стояла женщина. Она была маленького роста, настолько маленького, насколько это совместимо с красотой; такой рост преимущественно выбирают поэты и художники, когда хотят изобразить идеал женской красоты. Черное шелковое платье извивалось вокруг ее тела, а длинные косы — чернее платья — то окутывали ее всю, падая на плечи, то развевались по воле ветра. Высота места, где она стояла, и расстояние мешали подробно разглядеть черты ее лица но, насколько можно было разглядеть, они отличались миловидностью, а их выражение в момент ее неожиданного появления носило печать сильного волнения. Не было сомнения, что это нежное и слабое создание было чрезвычайно молодо и совсем недавно вышло из детского возраста.
Тонкая, красивая, маленькая рука была прижата к сердцу, другая протянута с выразительным жестом, который как будто говорил, что если Измаил замышляет еще какой-нибудь жестокий поступок, то пусть направит его против нее.
Немое изумление, с которым переселенцы смотрели на это необыкновенное зрелище, нарушилось только тогда, когда Эллен с заметной робостью вышла из палатки. Казалось, она испытывала страх и за себя, и за свою спутницу, и не знала, прятаться ей или выходить. Она говорила что-то, но ее слова не долетали до стоящих внизу людей, а та, к которой они были, по-видимому, обращены, казалось, их не слышала. Но вероятно, незнакомка подумала, что она сделала достаточно, призвав на себя гнев Измаила и предложив себя в жертву, потому что спокойно удалилась, оставив пораженных зрителей в недоумении: не было ли то, что они видели, сверхъестественным явлением.
Глубокое молчание продолжало царить; сыновья скваттера в глупом изумлении все еще смотрели на вершину утеса. Потом они вопросительно поглядели друг на друга и, к взаимному удивлению, убедились, что, по крайней мере для них, появление той, которая, по-видимому, жила в палатке, было так же неожиданно, как и необъяснимо. Аза, как старший, а, может быть, еще под влиянием происшедшей ссоры, взял на себя обязанность расследовать дело. Но вместо того, чтобы обратиться к отцу, упорный характер которого он знал слишком хорошо, чтобы надеяться получить какие-нибудь разъяснения, он обратился к Абираму, которого было легче напугать, и сказал саркастическим тоном: