— Так вот зверь, которого вы привезли в прерию, как приманку для других! — сказал он. — Я знал, что вы человек, не беспокоясь об истине, если она мешает вашим намерениям; но, признаюсь, на этот раз вы превзошли себя. Газеты в Кентукки называли вас торговцем черным мясом[10], они повторяли это сотни раз, но были далеки от мысли, что вы распространяете эту торговлю и на семьи белых.

— Кто ведет торговлю рабами? — вызывающе громким голосом спросил Абирам. — Разве я отвечаю за всю ложь, которую вздумаю, печатать на всем пространстве Соединенных Штатов? Подумай-ка о своей семье, мальчик; подумай о самом себе: в Кентукки и в Тенесси нет дерева, которое бы не кричало против вас! Да, мой юный болтун с так хорошо подвешенным языком, я видел объявления с именами одного отца, матери и трех их детей — и ты был из их числа, — прибитыми на всех столбах и всех стволах деревьев поселений с обещанием достаточного количества долларов для того, чтобы обогатить честного человека, который…

Сильный удар по рту тыльной стороной руки прервал его слова. Хлынувшая кровь показала, что удар был нанесен рукой мастера. Абирам зашатался.

— Аза, — сказал Измаил, подходя с видом достоинства, которым природа оделила до известной степени всех отцов, — ты поднял руку на брата своей матери.

— Я поднял руку на низкое существо, которое клевещет на всю мою семью! — в бешенстве ответил молодой человек. — Если он не умеет лучше употребить свой язык или не может справиться с ним, то пусть вырвет его. Я не особенно искусен в управлении ножом, но, в случае нужды, сумел бы, может быть, перерезать горло низкому клеветнику…

— Дитя, ты забылся сегодня два раза. Чтобы не было третьего! Когда слаб закон страны, необходимо, чтобы был силен закон природы. Ты слышишь, Аза! и знаешь меня. Что до тебя, Абирам, то мой сын нанес тебе оскорбление, и я должен позаботиться, чтобы оно было заглажено. Будь спокоен, справедливость будет оказана тебе. Но ты произнес слишком жестокие слова насчет меня и моей семьи. Ты знаешь, что ищейки закона развесили свои объявления на деревьях и столбах поселений не вследствие какого-нибудь недостойного поступка с моей стороны, а потому, что я придерживался принципа, что земля принадлежит всем. Нет, Абирам, если бы я мог так же легко омыть руки от того, что сделал по твоему наущению, как омыл от того, что сделал по наущению дьявола, то мой сон ночью был бы спокойнее, и никто из носящих мое имя не имел бы. права краснеть, услышав его. Молчи, Аза, и ты, Абирам. И так довольно сказано. Подумаем лучше, прежде чем прибавим хоть одно слово, о том, что, это слово может ухудшить то, что и так слишком дурно.

При этих словах Измаил сделал выразительный жест и удалился с важным видом, словно он был уверен, что те, с кем он говорил, не осмелятся нарушить его приказаний. В первую минуту Аза принужден был сделать усилие над собой, чтобы сдержаться; но вскоре он впал в свое обычное состояние апатии и стал тем, кем был на самом деле — существом, которое могло быть опасным только в порывах и страсти которого не могли долго оставаться в возбужденном состоянии.

Не то было с Абирамом. Пока дело шло о поединке между племянником и им, на лице его выражался величайший ужас; но стоило вмешаться отцу с его авторитетом, и бледность его лица уступила место синеватому оттенку, показывавшему, что горечь нанесенного ему оскорбления все сильнее разгоралась в его сердце. Однако и он, как и Аза, подчинился решению Измаила, и гармония, по крайней мере, внешняя, восстановилась между людьми, сдерживаемыми очень тонкой связью — повиновением, которое Измаил сумел внушить своим детям.

— Я пойду на утес, понаблюдаю за индейцами, — сказал через некоторое время Измаил, подходя к сыновьям и придавая голосу более мягкие оттенки, чем обычно, несмотря на то, что в нем звучала не допускавшая возражений твердость. — Если нет никакой опасности, мы спустимся в долину: день — такая драгоценность, которую нельзя терять на слова, как это делают женщины в городе, болтая вокруг своих чайников.

Не дожидаясь ответа. Измаил подошел к подножию утеса, образовавшего вокруг всей крепости нечто вроде перпендикулярной стены, почти двадцати футов высоты. Потом он повернул в сторону моста, через который можно было перейти узкую расселину. Этот мост Измаил предусмотрительно укрепил, сделав перила из пней хлопчатника и защитив их в свою очередь рогатками из ветвей того же дерева. Так как это был ключ к крепости, то там постоянно находился вооруженный человек. И теперь там стоял, небрежно прислонясь к выступу утеса, молодой воин, готовый, если окажется необходимым, защищать вход, чтобы дать время всем остальным разойтись по местам, требовавшим защиты.