— Она часто держитъ въ рукахъ одну бумагу и все ее читаетъ и перечитываетъ, какъ будто заучиваетъ наизусть. A я замѣтилъ, что такъ дѣлаютъ всѣ поэты.
— Какую бумагу? Не письмо ли? — вскричалъ Ліонель съ такой горячностью, что Меритонъ отъ неожиданности выронилъ изъ рукъ посуду, которую онъ въ то время вытиралъ. Вещь упала на полъ и разбилась.
— Боже мой, сэръ! Съ какой горячностью вы это сказали! Совсѣмъ какъ въ прежнее время!
— Я ужъ очень удивился вашимъ глубокимъ познаніямъ въ поэзіи, Меритонъ.
— Все зависитъ отъ практики, сэръ, но у меня практики нельзя сказать, чтобы было много. Впрочемъ, я однажды сочинилъ эпитафію поросенку въ Рэвенсклиффѣ, когда мы послѣдній разъ туда ѣздили, а въ другой разъ написалъ стихи по поводу вазы, которую разбила горничная леди Бэбъ…
— Хорошо, Меритонъ, когда я буду покрѣпче, я попрошу васъ прочесть мнѣ эти два вашихъ произведенія, а теперь пошли бы вы въ буфетъ да посмотрѣли бы, не найдется ли тамъ чего-нибудь для меня? Я чувствую признаки возвращающагося здоровья.
Обрадованный лакей сейчасъ же побѣжалъ куда нужпо. Ліонель остался одинъ и задумался, опустивъ голову на руку. Онъ перемѣнилъ свою позу только тогда, когда черезъ нѣсколько минутъ услыхалъ чьи-то легкія шаги. Вошла Сесиль Дайнворъ, но кресло съ Ліонелемъ стояло такъ, что она не мотла это замѣтить. Тихо-тихо подошла она къ кровати и отдернула пологъ. Ліонель слѣдилъ за ея движеніями. Увидавъ, что кровать пуста, она быстро обернулась въ сторону кресла и встрѣтмась глазами съ блестящимъ, яснымъ взглядомъ Ліонеля. Такого сознательнаго взгляда она не видала у него уже нѣсколько мѣсяцевъ. Въ радостномъ изумленіи, она подбѣжала къ нему, взяла его протянутую руку и вскричала:
— Ліонель, милый Ліонель! Значитъ, вамъ лучше? О, какъ я должна благодарить Бога, что вижу васъ такимъ!
Сесиль сжимала руку Ліонеля въ обѣихъ своихъ. Въ одной изъ ея рукъ онъ почувствовалъ бумату и взялъ ее, не встрѣтивъ сопротивленія.
— Милая Сесиль, — сказалъ онъ, взглянувъ на бумагу, — это мое письмо. Я это написалъ вамъ, когда шелъ въ сраженіе, и выложилъ въ немъ всѣ тайны своего сердца. Вы его сберегли. Скажите, долженъ ли я изъ этого понятъ, что у меня есть хорошая надежда?