Такъ какъ Ліонель проводилъ большую часть свободнаго времени у мистриссъ Лечмеръ, то ему некогда было заниматься своимъ холостымъ хозяйствомъ. За это усердно взялся Польвартъ, нисколько при этомъ не скрывая, что дѣйствуетъ изъ корыстныхъ видовъ. Дѣло въ томъ, что, по правиламъ полка, онъ долженъ былъ участвовать въ общемъ офицерскомъ столѣ, а тамъ его гастрономическимъ наклонностямъ и вкусамъ совершенно негдѣ было развернуться. У Ліонеля же ему представился, наконецъ, случай, о которомъ онъ давно втайнѣ мечталъ, примѣнить къ дѣлу свои кулинарныя способности. Хотя городская бѣднота уже испытывала нужду и въ пищѣ, и въ одеждѣ, но на рынкахъ припасы еще были, и за хорошія деньги можно было доставать даже то, что требовалось для болѣе изысканнаго стола. Капитанъ устроилъ себя отлично, и въ полку стали говорить, что онъ столуется у маіора Линкольна, хотя самъ маіоръ Линкольнъ рѣдко обѣдалъ дома, а тоже по большей части приглашался къ кому-нибудь изъ старшихъ офицеровъ полка.

Ночевалъ Ліонели, впрочемъ, попрежнему у своей тетки на Тремонтъ-Стритѣ. Онъ очень любилъ тамъ бывать и проводить вечера, не смотря на холодность перваго свиданія. Съ мистриссъ Лечмеръ сближенія у него какъ-то не налаживалось: почтенная леди была черезчуръ чопорна и церемонна, хотя всегда очень учтива. Она привыкла напускать на себя искусственную холодность, которая невольно отдаляла отъ нея Ліонеля. Зато cъ молодыми кузинами онъ скоро оказался въ самыхъ пріятельскихъ отношеніяхъ. Агнеса Дэнфортъ, какъ натура добродушная и экспансивная, въ концѣ первой же недѣли перестала съ нимъ стѣсняться, откровенно выражала свои мнѣнія, защищала права колонистовъ, смѣялась по поведу; разныхъ глупостей, выкидываемыхъ молодыми офицерами, и съ добродушной веселостью признавалась своему англійскому кузену, какъ она называла Ліонеля, въ своихъ симпатіяхъ, антипатіяхъ и даже предразсудкахъ. «Англійскому кузену» она этимъ очень понравилась. Зато нѣсколько странно, а, иногда и совсѣмъ непонятно, было поведеніе Сесили Дайнворъ. Цѣлыми днями она бывала сдержанной, молчаливой, надменной — и потомъ вдругъ, безъ всякой видимой причины, становилась кроткой и ласковой. Вся ея душа въ эти минуты выражалась въ ея блестящихъ глазахъ; ея невинная веселость подкупала, очаровывала всѣхъ, кто ее тогда видѣлъ. Ліонель часто размышлялъ объ этихъ непостижимыхъ перемѣнахъ въ настроеніи своей молодой родственницы. Но. даже въ капризахъ хорошенькой стройненькой Сесили было такъ много пикантной прелести, что, Ліонель рѣшилъ внимательно изучить ея характеръ, приглядываясь ко всѣмъ ея поступкамъ и слѣдя за всѣми ея словами и чувствами. Сесили, понравилось такое вниманіе къ ней, ея обращеніе сдѣлалось непринужденнѣе и милѣе, а Ліонель кончилъ тѣмъ, что совершенно поддался чарамъ своей кузины.

Гдѣ-нибудь въ большомъ городѣ, среди многочисленнаго свѣтскаго общества, занятого постоянными удовольствіями и развлеченіями, такая перемѣна могла бы случиться развѣ только послѣ продолжительнаго знакомства, да едва ли бы даже и случилась, но въ тогдашнемъ Бостонѣ, изъ котораго, вдобавокъ, повыѣхали почти всѣ хорошіе знакомые Сесили, а кто остался, тѣ опасливо заперлись въ своихъ домахъ и почти нигдѣ не показывались; въ тогдашнемъ Бостонѣ, повторяю, сближеніе между молодыми людьми должно было произойти неизбѣжно и совершенно естественно.

Зима 1774 года была замѣчательно мягкая, но зато весна наступила необыкновенно холодная и дождливая. Ліонелю часто приходилось поэтому сидѣть дома. Однажды вечеромъ, когда проливной дождь особенно сильно стучалъ въ окна гостиной мистриссъ Лечмеръ, Ліонель пошелъ къ себѣ въ комнату, докончить нѣсколько писемъ, которыя онъ началъ писать передъ обѣдомъ, и, между прочилъ, своему фамильному повѣренному въ Лондонъ. Войдя въ комнату онъ страшно удивился, увидавши въ ней постороннее лицо. Кто тамъ именно былъ, онъ сразу не разглядѣлъ; потому что комната освѣщалась только топившимся каминомъ, но человѣческая фигура на тѣни казалось громадною. Ліонель вспомнилъ, что оставилъ письма прямо на столѣ открытыми, и, не довѣряя скромности своего Меритона, тихо приблизился къ столу. Его удивленію не было границъ: у стола сидѣлъ не лакей, а тотъ старикъ, съ которымъ Ліонель ѣхалъ на кораблѣ. Старикъ держалъ въ рукѣ письмо Ліонеля и такъ былъ поглощенъ чтеніемъ, что даже и не слыхалъ, какъ вошелъ молодой человѣкъ. На старикѣ былъ накинутъ плащъ, съ котораго текла вода, а лицо наполовину закрывали сѣдые волосы, но все-таки можно было видѣть, что его черты искажены глубокимъ горемъ.

— Вотъ никакъ не ожидалъ, что у меня гость, — сказалъ Ліонель, быстро выступая впередъ, — а то пришелъ бы сюда раньше. Я боюсь, сэръ, что вамъ было очень скучно одному, разъ вы нашли возможнымъ и нужнымъ заняться чтеніемъ чужихъ писемъ.

Старикъ вздрогнулъ, поднялъ голову, и Ліонель съ удивленіемъ увидалъ крупныя слезы на его впалыхъ, исхудалыхъ щекахъ. Гнѣвный взглядъ Ліонеля сейчасъ же смягчился, и онъ хотѣлъ уже продолжать разговоръ въ менѣе суровомъ тонѣ, но старикъ заговорилъ самъ, и видно было, что надменный тонъ молодого человѣка нисколько его не смутилъ.

— Я васъ понимаю, маіоръ Линкольнъ, — сказалъ онъ совершенно невозмутимо, — но бываютъ причины, оправдывающія даже и не такую нескромность, какъ эта. Умысла у меня не было. Простая случайность дала мнѣ возможность узнать ваши тайныя мысли объ одномъ предметѣ, который страшно для меня интересенъ. Помните, во время нашего переѣзда по морю, вы часто просили меня сообщить одну важную тайну, касающуюся васъ, но я упорно молчалъ.

— Дѣйствительно, сэръ, вы говорили мнѣ, что знаете какую-то важную для меня тайну, и я васъ просилъ сказать, какую именно, но я не вижу…

— Вы хотите сказать, что это еще не даетъ мнѣ нрава узнавать ваши личные секреты? — перебилъ старикъ. — Это вѣрно, но пусть послужитъ мнѣ извиненіемъ въ вашихъ глазахъ то искреннее участіе, которое я въ васъ принимаю и которое подтверждаютъ эти неудержимыя слезы, льющіяся изъ моихъ глазъ. А я уже много, много лѣтъ не плакалъ и думалъ, что источникъ слезъ у меня совершенно изсякъ.

— Не безпокойтесь больше, — сказалъ глубоко тронутый Ліонель, — и не будемъ больше говорить объ этомъ непріятномъ случаѣ. Въ этомъ письмѣ, я увѣренъ, вы не прочли ничего такого, чего могъ бы стыдиться сынъ передъ своимъ отцомъ.