— На улицу! — повторила Абигаиль, испуганно оглядываясь кругомъ. — Сударыня, ради Бога, тише говорите!.. На улицу… Да я глядѣть на него боюсь, у него такіе глаза, точно онъ насквозь меня видитъ. Онъ пересказалъ мнѣ все, что я когда-либо сдѣлала… Джобъ его боготворитъ, просто молится на него, и если я сдѣлаю ему какую-нибудь обиду, старикъ легко можетъ отъ Джоба узнать все то, что мы съ вами скрываемъ…
— Какъ! — дрогнувшимъ отъ ужаса голосомъ вскричала мистриссъ Лечмеръ. — Неужели вы были такъ глупы, что все разсказали своему идіоту?
— Этотъ идіотъ мой сынъ, моя плоть и кровь, — отвѣчала Абигаиль и даже поднесла руки ко лбу, какъ бы умоляя о прощеніи за свою нескромность. — Ахъ, мээмъ, вы счастливица, вы живете въ богатствѣ и въ почетѣ, у васъ прелестная, кроткая, добрая внучка, поэтому вы никогда не поймете, какъ это можно любить такого, какъ Джобъ. Но когда сердце разбито и задавлено тяжкимъ бременемъ, тогда невольно спѣшишь открыться тому, кто готовъ взять на себя хотя часть этого бремени. A вѣдь Джобъ — мой сынъ, мое чадо, хотя и отнятъ у него разсудокъ.
Мистриссъ Лечмеръ нѣсколько минутъ не отвѣчала, и Ліонелъ воспользовался этимъ промежуткомъ, чтобы отойти и не слушать больше разговора, который, очевидно, для него не предназначался. Онъ вошелъ въ гостиную и бросился на стулъ, думая, что въ комнатѣ никого больше нѣтъ.
— Какъ! Майоръ Линкольнъ уже вернулся! — воскликнулъ пріятный голосъ Сесліи Дайнворъ, которая сидѣла на другомъ концѣ комнаты. — И притомъ вооруженный съ ногъ до головы, точно бандитъ!
Ліонель вздрогнулъ, потеръ себѣ лобъ, какъ бы просыпаясь отъ сна, и отвѣчалъ:
— Да, я именно бандитъ… и еще какъ-нибудь назовите… Ко мнѣ все подойдетъ.
Сесиль поблѣднѣла.
— Кто же рѣшится такъ говорить о майорѣ Линкольнѣ? — возразила она. — Онъ самъ къ себѣ несправедливъ.
— Что я такое сказалъ, миссъ Дайнворъ, какую нелѣпость? — воскликнулъ, опомнившись, Ліонель. — Я весь ушелъ въ свои думы и слышалъ только вашъ голосъ, а самаго вопроса не понялъ.