Наступивший день не принес с собой ничего нового; ураган продолжал свирепствовать с прежнею силой, и «Ниннью» несло ветром среди бешеного хаоса волн по направлению к материку, лежащему на ее пути.
Около полудня признаки близости земли стали заметнее, и теперь уже никто не сомневался, что они вблизи берегов Европы. Но кругом ничего не было видно, кроме бушующего океана. Солнце не показывалось весь день. Настала ночь, и маленькое судно казалось предоставленным на произвол волн, а море бушевало все сильнее и сильнее.
— Ну, если нам посчастливится пережить еще и эту ночь, — сказал Колумб дону Луи, — то мы можем считать, что спасены.
Вдруг раздался крик: «Земля! Земля!» Все вздрогнули; это слово, которое при других обстоятельствах явилось бы радостной вестью, теперь являлось предвестием новой грозной опасности. Земля эта была так близко, что всем казалось, будто они слышат рев и всплеск прибоя о скалы. Никто не сомневался, что то был берег Португалии. Но ночь была до того темна, что почти ничего нельзя было различить, и нашим морякам пришлось изменить рейс, чтобы уйти назад в море, дальше от земли, из боязни быть выкинутыми на берег или разбиться о скалы.
Но изменить рейс и итти в ином направлении в такую бурю было нелегко, а без помощи парусов исполнить этот маневр было совершенно невозможно; пришлось поставить паруса; приказано было установить бизань. Одну минуту можно было опасаться, что вот-вот «Ниннья» пойдет ко дну, но она вскоре выпрямилась и понеслась по волнам, то взлетая на их косматые гребни, то ныряя и зарываясь между громадных валов, грозивших ежеминутно поглотить ее.
— Луи, — прошептал женский голос в тот момент, когда молодой граф, приоткрыв дверь женского помещения, заботливо заглянул в него, — Луи, Гаити лучше! Маттинао лучше! Очень плохо, не хорошо, Луи!
Это была Озэма, которой страшная буря не давала заснуть. В первое время плавания, когда погода была благоприятная, Луи часто заходил и беседовал с туземцами, главным образом, с женщинами, и Озэма сделала громадные успехи в своих знаниях испанского языка, точно так же как и дон Луи, которого она научила очень многим словам своего родного наречия.
— Бедняжка Озэма, — сказал молодой испанец, ласково привлекая ее к себе и стараясь поддержать ее в таком положении, чтобы качка не сбила ее с ног, — я понимаю, что ты должна сожалеть о Гаити и его мирных рощах и долинах!
— Но там Каонабо!
— Да, но он не так ужасен, как это разъяренное море, как эта страшная буря.