— Синьор, я слишком долго был лишен сострадания и не могу больше терпеть. Этот проклятый Сенат может меня погубить сразу… И всякий отвернется тогда от моей могилы. Синьор, я должен сказать… Единственный человек, который участливо относился ко мне за эти три длинных, ужасных года, исчез.
— Но он вернется, Джакопо!
— Никогда, синьор. Он служит пищей рыбам лагун.
— И ты — прямой виновник этой смерти?
— Нет, синьор, я в этом не виновен; это сделало правосудие знаменитой республики, — ответил Джакопо с горькой улыбкой.
— А, Сенат начинает открывать глаза на преступления людей, подобных тебе? Твое раскаяние — результат страха.
Джакопо дышал с трудом. Слова дона Камилло убили в нем всякую надежду. Дон Камилло не уходил, хотя ему не хотелось быть поверенным такого человека, но в то же время он не мог покинуть человека, находящегося в таком горе.
— Говори. Я обещаю выслушать тебя, если бы даже ты мне стал рассказывать об убийстве лучшего из моих друзей.
Браво, казалось, еще колебался, но, заметив участие в лице дона Камилло, он зарыдал.
— Я выслушаю тебя, Джакопо! — вскричал неаполитанец, пораженный проявлением слабости в человеке с таким твердым характером.