Заседание закончилось поздно вечером. Командиры вышли из душной землянки и их сразу охватили густые прохладные сумерки тёмного Усакинского леса. Они вдыхали полной грудью смолистый воздух и улыбались, глядя на широко раскинувшийся лагерь Макея.
— Богато живешь, Макей, — сказал Левинцев. — Да, у тебя в отряде мои хлопцы — Гарпун и Крючков. Имей в виду: Крючков замечательный артиллерист, а о Гарпуне могу сказать по секрету: мелковат, хотя и не в меру толст. До войны, как у нас говорят, был шишкой на ровном месте, имел свой автомобиль, отсюда, видимо, и спесь.
— Я его огоньком испытаю, — смеялся Макей. — Так гончары проверяют. Выдержит — добро, наш человек, лопнет — значит дрянь был, дутый. Да, знаешь, он у меня чуть было не утонул в Ольсе. Адъютант мой с журналистом спасли его. И смех и грех!
Сузив серые глаза свои и указывая ими на Свистунова, которому ещё что‑то доказывал Изох, Макей сказал громко, не боясь, что его услышат:
— Бестолков и горяч. Напрасно Игнат Зиновьевич мечет бисер перед ним.
— Свистунов хороший командир, — сказал Левинцев.
Макей нетерпеливо отмахнулся и поморщился. Левинцев понял это как зависть со стороны Макея к Свистунову, который имел уже свою пушку.
От деревьев протянулись длинные голубые тени.
— Ну, пока! Я поехал, — сказал Левинцев, пожимая тонкую руку Макея и наблюдая, как падает огненно–красный, необыкновенно большой диск солнца.
Вскоре и остальные командиры, распрощавшись с Макеем и Сырцовым, в сопровождении своих адъютантов выехали из лагеря Макея. Как раз в это время начали раздавать ужин. Партизаны с котелками или просто с чашками потянулись на кухню, где уже, как смеялся Коля Захаров, парадом командовала Оля Дейнеко. С её разрумянившегося от костра лица не сходила приветливая улыбка. А когда к кухне подошёл Петрок Лантух, она вся вдруг вспыхнула, опустила глаза и для чего‑то поправила белую косынку, из‑под которой, золотясь, кудрявился мягкий локон волос.