— Думаю, в лесу. — И, улыбнувшись своею тонкою улыбкой, шутя добавил:
— Я своей невесте, как некий разбойник, жалую целые леса. — И продекламировал:
Мое владенье под луной
В полесских травах спит!
— Так‑то, моя хорошая! Да и впрямь: это мои леса, наши с тобой. Мы хозяева… Ты, наверное, голодна? — спохватился Макей.
Он вызвал Елозина и велел принести ему кое‑что на ужин.
Броня по–хозяйски возилась в чулане у печки. «Откуда это у неё?» — думал Макей. — «Такая молоденькая, а уж всё знает. Честное слово, я бы или всё пересолил немилосердно, или пожёг бы всё, как есть».
— Ужин готов! — выходя из чулана, объявила разрумянившаяся Броня. Она так захотела есть, что, не стесняясь Макея, налила себе полную глиняную чашку наварного мясного супу. Такая же чашка стояла перед Макеем. Но ел он плохо. «Деда Петро позвать бы». Елозин вскоре где‑то разыскал старика и привёл его к Макею.
— Садись, деду, что чураешься? — сказал Макей. — Поешь с нами.
Дед Петро прослезился, однако от еды не отказался. Они, как бы сговорившись, оба обходили в разговоре вопрос о смерти своих близких. Быстро темнело и они, не зажигая света, в полутьме доели жареный картофель. Елозин, как‑то смущаясь, поспешно увлёк деда Петра в его, как он сказал, подразделение, то есть в хозчасть.