Сам наутро бабой стал!
И раньше партизаны пели эту песню, но до Макея как‑то не доходил смысл слов этой строфы. Только сегодня он почувствовал всю глубину этих слов и покраснел. словно это ему были адресованы они. Хитрая, понимающая улыбка скользнула по лицу Хачтаряна.
— Пают хлопцы.
Заметил ли он смущение Макея? Сказать трудно. Они были уже далеко, а высокий голос продолжал звенеть в ушах Макея:
Чтобы не было раздора
Между вольными людьми…
Харашо пают хлопцы, — и опять та же неопределённая улыбка.
— Мои хлопцы и поют, и воюют хорошо! — сухо и с каким‑то раздражением сказал Макей. Дымя трубкой, он косил глаза на нового комиссара, на его коричневое лицо, длинные чёрные волосы, хитрый прищур больших глаз с жёлтым оттенком. «Глазастый чёрт», — дружелюбно подумал Макей о новом комиссаре, понимая под этим больше его проницательность, нежели сами глаза.
Около хаты, в которой разместился Анатолий Ужов со своей радиостанцией, толпилась группа партизан. Среди них Макей увидел смеющееся красивое _ лицо Юрия Румянцева, Андрея Елозина, серьёзно–задумчивое лицо Владимира Тихонравова, плотную фигуру циркача Коли Захарова. С ними, видимо, говорил парторг Иван Егорович Пархомец, стоявший в центре круга. И видно было, что больше всего их занимал вопрос о положении на фронтах. Все они поэтому с понятным нетерпением поглядывали на дверь хаты, откуда, по установившейся традиции, ровно в семь часов утра выходил Ужов и тут же зачитывал сводку Совинформбюро. Потом уж он нёс её в штаб. Комиссар Хачтарян, подходя к ним, вопросительно вскинул свои большие коричневые глаза на Макея и тот самодовольно улыбнулся.
— «Коминтерн» слушают.