Но она не унывала.
— Входите, входите, донна Микаэла! — сказала она. — Мы дадим представление во всяком случае! Спектакль будет прекрасный! Дон Антонио будет играть для вас, для вашего отца и для меня. Он никогда еще не давал такого прекрасного представления.
Донна Микаэла вошла в маленькую театральную залу. Она вся была задрапирована черным, как делали обыкновенно в больших театрах при постановке этой старинной мистерии. Черный с серебряной бахромой занавес отделял сцену. Скамьи для публики тоже были затянуты черным.
Как только донна Микаэла вошла, в дырке занавеса мелькнули густые брови донна Антонио.
— Донна Микаэла! — воскликнул он, как и донна Эмилия, при виде ее. — Мы все-таки будем играть! Это так прекрасно! Для этого не нужно даже и зрителей!
В ту же минуту вошла сама донна Эмилия и, низко кланяясь, широко распахнула двери. Вошел настоятель, дон Маттео.
— Что вы подумаете обо мне, донна Микаэла? — сказал он смеясь. — Но вы сами понимаете, ведь это «Старая Мартирия!» В молодости я видел эту мистерию в большом оперном театре в Палермо, и мне помнится, она-то и повлияла окончательно на мое решение стать священником.
Дверь отворилась вторично и пропустила в зал отца Элиа и брата Томазо; они вошли со своими скрипками под мышкой и прошли на свои обычные места так спокойно, как будто никогда и не ссорились с доном Антонио.
Дверь снова распахнулась. Вошла старуха из узкой улички, где находился дом маленького мавра. Она была одета в черное и, входя, перекрестилась.
После нее вошло еще пять-шесть старух. Донна Микаэла с нескрываемой досадой поглядывала, как они постепенно наполняли театр. Она знала, что дон Антонио будет доволен только тогда, когда увидит свою обычную публику, когда даст, наконец, представление перед любимой своей молодежью.