Вдруг она услыхала какой-то шум, не то ветер, не то отдаленный гром. Двери разом распахнулись! Пришла вся молодежь. Они с такой уверенностью рассаживались по своим обычным местам, словно пришли к себе домой.
Они переглядывались, несколько сконфуженно. Они не могли выдержать, видя, как старые мумии одна за другой входят в театр смотреть то, что игралось для них. Они не могли выдержать, видя, как старые прядильщицы загородили всю улицу, торжественно направляясь к театру. И они тоже бросились в театр.
Но едва молодежь уселась по местам, как увидала, что она попала в дом благочестия.
Ах, эти старинные мистерии!
Играли ее, конечно, не так, как в Ачи или Кастельбуоко, или в опере в Палермо. Она изображалась всего только жалкими марионетками с безжизненными лицами и неповоротливыми телами. Но старинное произведение все-таки не потеряло своей силы. Донна Микаэла заметила это во втором же действии, где изображалась Тайная Вечеря. Вся молодежь возненавидела Иуду. Они кричали ему угрозы и ругательства.
Когда же перед их глазами развертывалась дальше картина страданий Спасителя, они сняли шляпы о набожно сложили руки. Они сидели тихо, не спуская со сцены своих прекрасных темных глаз, на которых по временам выступали слезы. Иногда она в гневе сжимали кулаки.
Дон Антонио говорил роли дрожащим от слез голосом, а донна Эмилия стояла на коленях во входных дверях. Дон Маттео с кроткой улыбкой смотрел на маленьких кукол и вспоминал величественное представление в Палермо, побудившее его пойти в священники.
Когда же Иисус был схвачен и подвергся истязаниям, молодежь устыдилась самой себя. Ведь и они, ненавидели и преследовали. Они поступали, как эти фарисеи и римляне. Стыдно было вспомнить об этом. Если бы только дон Ацтоиио мог простить их!
V. Железный обруч.
Донна Микаэла часто думала об одной бедной маленькой швее, которую она в молодости знала в Катании. Она жила в доме рядом с палаццо Пальмери и всегда сидела с работой у ворот, так что донна Микаэла постоянно видела ее. Она имела привычку петь за работой и, должно быть, знала только одну песню, потому что изо дня в день она пела одно и то же: «Я отрезала локон от моих черных волос. Я распустила мои черные, блестящие косы и отрезала локон от моих волос. Я сделала это, чтобы порадовать моего друга, который печален. Ах, мой милый сидит в темнице, никогда больше мои волосы не будут скользить между его пальцев. Я послала ему локон моих черных волос, чтобы напомнить ему о нежных цепях, которые больше никогда но скуют его».