– Безобразие! Кто-то на ходу вскочил на пароход!
Но рассмеяться никто не успел, потому что «Ладога» сильно содрогнулась, что-то зловеще заскрежетало под дном судна, и оно вторично за эти сутки остановилось.
– Опять твои штучки, Хоттабыч? – прошептал Волька.
– Что ты, что ты, о прелестнейший! Клянусь тебе, я знаю о причинах столь неожиданной остановки корабля не больше тебя…
И точно, на этот раз старик был ни при чём. Заблудившись в тумане, «Ладога» наскочила на банку.
Высыпавшие на палубу пассажиры с трудом могли различить в тумане бортовые поручни. Свесившись над кормой, можно было всё-таки заметить, как от бешеной работы винта пенится темно-зелёная неприветливая вода.
Прошло полчаса, а все попытки снять «Ладогу» с банки, пустив её обратным ходом, кончились ничем. Тогда капитан судна Степан Тимофеевич приказал сухонькому боцману Панкратьичу свистать всех наверх.
– Товарищи, – сказал Степан Тимофеевич, когда все обитатели «Ладоги», кроме занятых на вахте, собрались на спардеке, – объявляется аврал. Для того чтобы сняться с банки без посторонней помощи, у нас остаётся только одно средство – перебункеровать уголь с носовой части судна на корму. Тогда корма перетянет, и всё будет в порядке. При настоящих стахановских темпах тут работы часов на десять-двенадцать, не более. Боцман разобьёт вас сейчас на бригады, быстренько переоденьтесь в одежду, которая похуже, чтобы не жалко было запачкать, – и за работу… Вам, ребята, и вам, Гассан Хоттабыч, можно не беспокоиться. Эта работа не по вашим силам: ребятам ещё рано, а Гассану Хоттабычу уже поздновато возиться с тяжестями.
– Мне не по силам возиться с тяжестями?! – свирепо отозвался Хоттабыч. – Да знаешь ли ты, что никто из присутствующих здесь не может сравняться со мной в поднимании тяжестей, о высокочтимый Степан Тимофеевич!
Услышав эти слова, все невольно заулыбались: