Въ Венеціи, едва мы переодѣлись послѣ дороги и спустились на еще не остывдіую отъ дневного зноя пьяццету, Крысаковъ потянулъ носомъ воздухъ и сказалъ:
— Жареннымъ пахнетъ. Вы спросите, что здѣсь пьютъ? Вино. Кьянти.
И началось царство кьянти. Добросовѣстность наша въ этомъ случаѣ стояла внѣ сомнѣній. Мы рѣшили ѣсть и пить во всякой странѣ только то, чѣмъ эта страна славится.
Поэтому, въ Германіи выработался свой шаблонъ:
— Четыре кружки пива, бульонъ «митъ-ай», шницель и братвурстъ митъ-краутъ.
Къ этому заказу Крысаковъ! неизмѣнно прибавлялъ единственную нѣмецкую фразу, которую онъ самъ сочинилъ и которой оперировалъ въ самыхъ разнообразныхъ случаяхъ:
— Битте-дритте.
Онъ былъ ошеломляющъ среди скучныхъ нѣмцевъ, со своимъ сіяющимъ лицомъ, костюмомъ, осунувшимся отъ отсутствія пуговицъ, чемоданомъ, распухшимъ, какъ дохлый слонъ, внутри котораго скопились газы, и неизмѣннымъ припѣвомъ ко всѣмъ нашимъ распоряженіямъ:
— Битте-дритте.
Зхалъ онъ въ Европу съ самымъ независимымъ видомъ, обѣщая поддержать насъ въ смыслѣ языка, но въ Германіи ему не пришлось этого сдѣлать, такъ какъ онъ зналъ только французскій языкъ, въ Италіи его французскаго языка итальянцы не понимали, а во Франціи французы вполнѣ присоединились въ этомъ смыслѣ къ итальянцамъ.