Такъ онъ и остался со своимъ загадочнымъ:
— Битте-дритте.
Начиная съ Венеціи, мы разбились на двѣ рѣзкія группы: Мифасовъ и Сандерсъ — благомыслящая, умѣренная группа, я съ Крысаковымъ — безшабашная разгульная пара, неприхотливая и небрезгливая до послѣдней степени. Мы якшались съ поддонками населенія, пили ужасное грошевое вино, — ѣли какихъ то пауковъ, каракатицъ и разныхъ морскихъ чудовищъ, пожирали червяковъ, похожихъ на макароны, и макароны, очень смахивавшія на червяковъ, а Мифасовъ и Сандерсъ, обѣдая въ приличныхъ дорогихъ ресторанахъ, лишь изрѣдка ходили за нами, наблюдая издали за нашими поступками.
Ріальто.
Однажды мы затащили ихъ въ такую остерію, что Мифасовъ, прежде чѣмъ сѣсть на скамью, покрылъ ее осторожно газетой.
— Ну, ребятки, — оскалилъ зубы Крысаковъ. — Покушаемъ, ха-ха, покушаемъ… Женщина! Синьора хозяйка! Дайте намъ этихъ вонъ штучекъ и этихъ… Эту рыбку зажарьте, да макаронъ закатите посмѣшнѣе. Да кьянти не забудьте, лучшее, что есть въ вашемъ погребѣ.
Намъ подали стряпню, о которой лучше не говорить, и вино, о которомъ нужно сказать только то, что хотя бутылка и была покрыта паутиной, но вѣроятно, въ этомъ погребѣ паукъ содержался на опредѣленномъ жалованьи — такъ все было нехорошо сдѣлано.
— А вы что же, милые? — радушно обратился Крысаковъ къ Мифасову и Сандерсу. — Кушайте, угощайтесь.
— Я сытъ, — осторожно сказалъ Мифасовъ, — и, кромѣ того, сейчасъ иду въ ресторанъ.