Когда я сравниваю себя съ товарищами, мнѣ, прежде всего, бросается въ глаза разница нашей духовной организаціи. Попробуйте спросить меня, что осталось въ моей памяти отъ Флоренціи и Нюрнберга? Я отвѣчу въ первомъ случаѣ: красивая грусть, которой проникнуто было все; во второмъ случаѣ: идиллическое настроеніе на фонѣ суровыхъ, тѣсно сдвинувшихся зданій, въ окна которыхъ, казалось, грозно глядятъ прошлые, сѣрые вѣка, закованные въ латы и отягощенные доспѣхами. А спросите о Флоренціи и Нюрнбергѣ моихъ товарищей. Отъ всего Нюрнберга уцѣлѣлъ толстый нѣмецъ Герцогъ, хозяинъ кабачка, въ которомъ насъ угостили несравненными кровяными колбасами, братъ-вурстомъ и изумительнымъ пивомъ. Я до сихъ поръ не могу забыть ни этихъ колбасъ, ни этого пива… Флоренція? Фьезоле? О, конечно, при этомъ словѣ у моихъ друзей засверкаютъ глаза и польются воспоминанія:
— Помните кьянти? Нигдѣ во всей Италіи намъ не давали такой прелести! А асти? Нигдѣ нѣтъ такого! А мартаделла, а гарганзола!! А какая-то курица, приготовленная таинственно и чудесно. Ахъ, Фьезоле, Фьезоле!..
Дѣйствительно, долженъ сознаться, что ни этого вина, ни этихъ чудесныхъ кушаній забыть нельзя. Ахъ, Фьезоле, Фьезоле!
Послѣ этого чудеснаго пира мы, ласковые и разнеженные, вышли изъ увитаго зеленью дворика крохотнаго ресторана и бодро зашагали, полные искренней любви другъ къ другу. Крысаковъ не преминулъ снять съ Сандерса шляпу и нѣжно поцѣловать его въ темя.
— Почему? — спросилъ сонно Сандерсъ.
— Славный вы человѣкъ. Дай Богъ вамъ всего такого…
Идя сзади подъ руку съ Мифасовымъ, я шепнулъ ему:
— Въ сущности, они хорошіе ребята, не правда-ли?
— Превосходные. Въ нихъ есть что-то такое…
Онъ споткнулся, но я дружески поддержалъ его.