Сторожъ, услышавъ это, по выраженію лицъ замѣтилъ наше недоумѣніе хлопнувъ Сандерса ободряюще по плечу, исчезъ.
Черезъ минуту онъ явился съ длинной палкой. Сунулъ ее въ пустую вазу и — вдругъ песокъ зашевелился, разорвался на десятокъ кусковъ, и каждый кусокъ песку оказался плоской рыбой, до смѣшного точно сотворенной мудрой природой подъ цвѣтъ и видъ настоящаго песка.
— Мимикрія! Защитный цвѣтъ. До сихъ поръ я видѣлъ это только у бабочекъ.
Такъ какъ мы не были одарены свойствомъ мимикріи и не могли слиться съ окружающей насъ обстановкой, то сторожъ, вернувшись, безъ труда отыскалъ насъ и потребовалъ на чай, за то, что пошевелилъ палкой.
Осьминогъ, присосавшись къ стѣнѣ, смотрѣлъ, какъ мы расплачивались, и въ его страшныхъ выпученныхъ глазахъ тоже ясно читалось всеобщее, какъ эпидемія, желаніе получить съ форестьера на чай.
— А вотъ, — сказалъ я Сандерсу, — посмотрите-ка какія хорошія раковины. Если бы на каждой изъ нихъ было еще написано «Привѣтъ изъ Ялты» — совсѣмъ онѣ были бы настоящими раковинами.
— А вотъ это, такъ называемая, чернильная рыба, — сказалъ Сандерсъ. — Кстати, надо будетъ нынче вечеромъ написать домой письмо.
Сандерсъ никогда ни въ чемъ не хотѣлъ отъ меня отставать. Стоило только съострить мнѣ, какъ острилъ и онъ.
— Однако, — ледянымъ тономъ сказалъ я. — Атмосфера начинаетъ сгущаться. Пожмите осьминогамъ лапы и пойдемъ отсюда.
Конечно, Габріэль уже дожидался при выходѣ. И, конечно, онъ уговорилъ насъ ѣхать на Позилиппо.